Гипсовый трубач - Юрий Поляков

— Вот так и случилось… — вздохнул Огуревич. — Хотел обеспечить ветеранам безбедную старость, а вышло…

— Ладно врать-то! — усмехнулся Жарынин.

— Послушайте, — вмешался Кокотов, чтобы сгладить неловкость. — Во всем этом есть одна нестыковочка!

— Какая же? — насторожился режиссер.

— Аркадий Петрович, вы человек, вхожий, так сказать, в торсионные поля и другие высшие сферы, где наперед и назад все уже давно известно. Ведь так?

— Так, — подтвердил директор, посмотрев на писателя глазами усталого мага.

— Почему же тогда вы, прежде чем вкладывать казенные деньги в рискованное предприятие, не заглянули в ваш этот самый… как его?

— В биокомпьютер, — подсказал Огуревич.

— Вот именно. И все бы разъяснилось…

— Нельзя! — сокрушенно вздохнул он.

— Почему же? — иронически поинтересовался Жарынин.

— Видите ли, большинство людей наивно полагают, что этика — явление чисто социальное. На самом же деле этика — один из важнейших принципов мироздания. Высший разум изначально этичен. Интуитивно люди это всегда чувствовали, говоря, например: «Не в силе Бог, а в правде».

— Вы-то тут при чем? — обозлился режиссер.

— А при том! Использование для личных нужд информации, хранящейся в торсионных полях, может навсегда отрезать меня от Сверхзнания.

— Другими словами, Мировой разум за недозволенное любопытство поставит вас в угол? — съязвил Дмитрий Антонович.

— Ну конечно! Как вы все правильно поняли! Ведь и у Адама поначалу имелся персональный биокомпьютер…

— Вкупе с внутренним спиртовым заводиком?

— Вы, Дмитрий Антонович, все пытаетесь свести к шутке, но дело ведь серьезное. Что такое «древо познания добра и зла»? Это и есть мировое информационное пространство. А яблоко, съеденное вопреки запрету, не что иное, как информация, полученная некорректным способом… Результат вам известен?

— М-да… Результат известен, — кивнул Жарынин. — «Ипокренино» захватят, а стариков выгонят на улицу. Но если вы такой щепетильный, попросили бы Прошу. Мальчик — лицо незаинтересованное…

— Неужели вы полагаете, Дмитрий Антонович, что такими жалкими уловками можно обмануть Мировой разум? Он не допустит!

— Почему же?

— Потому что в подобных ситуациях возможна некорректная деформация исторического тренда. Понимаете?

— Не совсем, — признался Кокотов.

— Видите ли, — с готовностью принялся разъяснять директор. — Возьмем, скажем, Куликовскую битву…

— Почему именно битву и непременно Куликовскую? — насторожился режиссер.

— На примере ключевых исторических событий удобнее объяснять, что такое некорректная деформация исторического тренда…

— Ну-ну!

— Вы, разумеется, помните, с чего началась битва?

— С поединка Пересвета с Челубеем, — вспомнил автор «Кентавра желаний».

— А кто победил?

— Никто. Оба упали замертво.

— Верно, — кивнул Огуревич с видом удовлетворенного педагога. — А теперь представьте себе, что кто-то из чародеев, которых, по свидетельству очевидцев, было при ставке Мамая во множестве, заранее вышел бы в мировое информационное пространство, выяснил, куда именно ударит копье Пересвета, и рассказал Челубею. И батыр подложил бы под кольчугу в это самое место, допустим, железную пластину. В результате татарин побеждает. Это сразу деморализует войско Дмитрия Донского. И битву, поскольку силы были примерно равны, он проигрывает вчистую. Вместо Рюриковичей на Руси воцаряются Мамаичи, ислам становится в Евразии правящей религией, и мировая история кардинально меняет свое направление. И все это из-за какой-то железки. Но ведь Мировой разум ничего такого не допустил…

— А как же он допускает, что заслуженные старики могут остаться без крова? Это разве не деформация тренда?! — возмутился Жарынин.

— Кто знает, кто знает… — вздохнул Аркадий Петрович. — Возможно, Мировой разум именно сейчас сгущает в социуме негативные явления, чтобы мы наконец осознали абсурдность нынешнего жизнеустройства… — Говоря это, директор наливался значительностью, а щеки его становились все мускулистее. — Я вот что вам скажу…

— Лучше скажите мне, пасынок Мирового разума, как вы договорились с Меделянским, — грубо перебил режиссер. — Он председатель фонда и был обязан запретить вам прикасаться к стариковским деньгам! А тем более покупать «чемадурики»!

— Я его убедил.

— Меделянского? Это невозможно.

— Он проникся…

— Меделянский? Чушь!

— Ну хорошо… — Директор распустил щеки и потупился. — Часть средств я отдал ему на судебные расходы…

— Ага, значит, он судится на стариковские деньги?

— Да… Но Гелий Захарович обещал в случае победы двадцать процентов всех доходов от Змеюрика перечислять в фонд «Сострадание». А это — гигантские деньги!

— И вы поверили?

— А что мне оставалось делать? — окончательно сник Огуревич.

— Сколько он уже судится?

— Лет семь-восемь… А может, и больше.

— М-да… Прав был старый ворчун Сен-Жон Перс, когда говорил: суд — это такое место, где у закона можно купить столько справедливости, на сколько тебе хватит денег!

— Он и в самом деле так говорил? — встрепенулся растратчик.

— Разумеется. В «Анабазисе».

— Надо будет почитать.

— Я вам привезу книжку. И когда же закончится тяжба?