Гипсовый трубач - Юрий Поляков

Ты врешь! Конец связи! В.

Автор «Преданных объятий» вздохнул и вернулся к делу.

…По плану, разработанному старым разведчиком, влюбленные, зная, что за ними следят, разыграли ссору в «Аптекарском огороде» и расстались со словами: «Все кончено!» Юля на глазах у «наружки» дала милому звонкую пощечину и гордо ушла домой. А Кирилл, как ни в чем не бывало, сел на скамейку, открыл альбом и начал рисовать симпатичную юную женщину, качавшую коляску и явно скучавшую в обществе младенца. Со стороны это выглядело так, будто художник умело втирается в половое доверие с помощью изобразительного искусства. Тоскующая мамаша была выбрана совсем не случайно: она жила в одном подъезде с Юлией. Кирилл вызвался проводить, помог втащить по ступенькам коляску и довел новую знакомую до самой квартиры, но от призывов продолжить рисование на дому уклонился. Он спустился в холл, уменьшился, приняв лилипутин, и спрятался в пустом спичечном коробке, заранее положенном под батарею. «Наружка» тщетно дожидалась, когда художник выйдет из подъезда, и строго осуждала похотливую неразборчивость кормящей матери. А Юля, выждав, спустилась вниз, присела, пошарила рукой под радиатором и похолодела: в заветном месте было пусто. Зато в холле орудовала шваброй уборщица в синем халате и оранжевых резиновых перчатках, рядом с ней стоял черный полиэтиленовый мешок с мусором, а вокруг терлась, выгибая полосатую спину, кошка с взволнованными желтыми глазами.

— Потеряли что-нибудь? — спросила уборщица.

— Коробок там был…

— Не там, а вон там! — она показала в противоположный угол холла. — Вам-то он зачем?

— Я… я… — растерялась Юлия. — Я собираю этикетки…

— Ага-а, — мусорщица сверкнула золотым зубом. — А мой дурак пробки собирает — скоро дособирается до цирроза! — и стала шарить в мусоре.

…Не помня себя, Юлия метнулась к лифту и на бегу приоткрыла коробок, где скребся, словно спрятанный жук, Кирилл. Он высунул в щель крошечную ручку, давая о себе знать. Войдя в квартиру, влюбленная женщина промелькнула в ванную, включила на полную воду, послюнявила кончик булавки, подцепила из ампулы фиолетового порошка…

Через минуту они уже страстно обнимались, шепотом рассказывая друг другу о пережитом. Оказалось, подъездная кошка, почуяв съестное, выцарапала коробок из-под батареи и гоняла по всему холлу, пока не появилась уборщица…

— Боже, она ведь могла тебя съесть как мышь!

— Ты за меня боялась?

— Конечно! Ты моя жизнь! Обними меня! Крепче!

.......................................................................

— Ты, чего там орала? — спросил, не отрываясь от телевизора, Черевков, когда жена, пошатываясь от сладкого изнеможения и сжимая в кулачке прозрачный цилиндрик, вышла через час из ванной.

— Я пела… — улыбаясь чему-то своему, ответила она.

Утром «наружка», переодевшись сотрудниками милиции, перерыла весь дом. Допросили кормящую ветреницу и уборщицу, заглянули под видом сантехников к Черевковым. Безрезультатно. Художник как сквозь землю провалился. Вероятно, ушел через мусоропровод.

Стрюцкий был в бешенстве. Тибриков рвал и метал, а влюбленные вели тем временем жизнь молодоженов: едва муж отбывал на службу, Юлия прихорашивалась, доставала прозрачный цилиндрик из косметички и увеличивала милого до взаимных размеров. Он откупоривал шампанское, и они ныряли в постель, которая в первые месяцы любви всегда кажется неизведанной планетой, а потом превращается в одиночную камеру на двоих. Проголодавшись, любовники обедали с хорошим вином, а на десерт Кирилл съедал лилипутин, залезал в свое жилище и без сил засыпал на мягком тампоне.

Иногда для экономии таблеток и разнообразия Юлия не увеличивала своего окончательного мужчину, а кормила его детским питанием и угощала шампанским, капнув в пистон для пневматического ружья. Потом выдумщица, раздевшись, ложилась в постель, а Кирилл бегал по ее животу как по футбольному полю, гоняя вместо мяча гомеопатический катышек. Но однажды Черевков забыл дома бумаги и вернулся среди дня. Услышав грохот и увидев надвигающуюся расплывчатую громаду, художник кубарем скатился с любимой груди. Он стремглав помчался по животу, провалился в пупок, выбрался и наконец, достигнув зарослей, затаился в складках местности.

— Ты зачем голая? — спросил Черевков.

— Душно… — ответила она.

И действительно: лето стояло изнуряюще жаркое, сухое, отовсюду тянуло гарью лесных пожаров…

Перечитав написанное, автор «Беса наготы» слегка пожурил себя за рискованный эротизм, явно навеянный грядущим свиданием с Обояровой. Готовый к тому, что привередливый режиссер забракует и третий вариант синопсиса, Кокотов заранее решил использовать лилипутин в новом сочинении неутомимой Аннабель Ли. Роман будет называться «Любовник из косметички»…

Отрывая от замыслов, вновь булькнула «Моторола».

Я тебя ненавижу, но себя еще больше! Не звони мне никогда! Н. В.

И хотя Андрей Львович уже выкинул Нинку из своей жизни, как ненужный файл в корзину, на душе стало гадко. Тошное чувство вины поднималось из желудка, словно он наелся чего-то несвежего, и давило на сердце. Он ощутил тупую усталость и, решив, что отгул себе заработал, улегся в постель.

…Ему приснилось, будто в мутных глубинах аптекарского водоема он гонялся за огромной золотой вуалехвосткой, подозревая в ней Наталью Павловну. Воздух ныряльщику почему-то заменили косые широкие лучи солнца, пробивающиеся сверху. И вот добыча рядом, видно, как по-лягушачьи толкаются в воде ее ноги, как дрожат от напряжения ягодицы, как распластались полосы, не поспевая за телом. Изловчившись, он схватил затейницу за анальный плавник и вдруг понял, что поймал Валюшкину.

— Какой же ты все-таки гад, Кокотов! — сказала Нинка, обернувшись.