Благородный дом. Роман о Гонконге - Джеймс Клавелл

— А это так и есть. Ты и говоришь, как американка, и одеваешься.

— Ах, дорогой, но мне-то известно, кто я.

Он стал просто смотреть на неё. «Ни на кого ещё я не смотрел с таким удовольствием, — думал он. — Даже на Кейси». Тут мысли снова привели его к Блицманну, и захотелось открутить этому болвану голову.

«Плюнь на него, дружище, а вместе с ним и на остальное дерьмо этого мира. Именно это он собой и представляет — он и Банастасио». Тут Бартлетт вновь почувствовал мучительную боль. Перед самым ланчем Винченцо позвонил ему, чтобы принести извинения, которые, по сути дела, обернулись новой угрозой.

— Давайте перекусим вместе, детка, ты и я? Черт возьми, Линк, это никуда не годится, что мы кричим друг на друга. Как насчет бифштексов сегодня вечером? Их тут здорово готовят в одном заведении — «Сан-Франциско» на Натан-роуд.

— Нет, спасибо, у меня встреча, — холодно ответил он. — В любом случае, вчера ты высказал свою точку зрения. Давай на этом и остановимся, о'кей? Встретимся на годовом собрании совета директоров, если ты там будешь.

— Послушай, Линк, это же я, твой старый кореш. Разве ты забыл, как мы выручили тебя, когда «Пар-Кон» были нужны наличные? Тут же выложили денежки, верно?

— Деньги авансом взамен на акции стали самым лучшим вложением — лучшим официальным вложением, какое вы сделали. За пять лет эти деньги удвоились.

— Это точно. Ну а теперь нам хочется сказать свое слово, и это только справедливо, верно ведь?

— Нет. Тем более после вчерашнего. Как насчет винтовок? — по наитию спросил он вдруг.

Последовала пауза.

— Каких ещё винтовок?

— Тех, что были в моем самолёте. Краденых М-14 и гранат.

— Это для меня что-то новенькое, детка.

— Меня зовут Линк, детка. Понятно?

Снова пауза. Потом Банастасио проскрежетал:

— Понятно. Что касается нашей договоренности — может, передумаешь?

— Нет. Никоим образом.

— Ни сейчас, ни потом?

— Нет.

На другом конце провода повисла тишина, потом раздался щелчок и послышались бесконечные гудки. Бартлетт тут же позвонил Роузмонту.

— Не волнуйся, Линк. Банастасио у нас цель номер один, и помощь нам в этих краях оказывают не маленькую.

— Что нового про винтовки?

— Ты вне подозрений. Гонконгские боссы сняли с тебя арест. Официально об этом будет объявлено завтра.

— Они что-нибудь нашли?

— Нет. Зато мы нашли. Мы проверили твой ангар в Лос-Анджелесе. Ночной сторож припомнил, что видел, как два типа ошивались у погрузочного отсека. Ему и в голову ничего не пришло, пока мы не спросили.

— Боже. Вы кого-нибудь задержали?

— Нет. Возможно, никогда и не задержим. Не переживай. Что касается Банастасио, он от тебя отстанет очень скоро. Не волнуйся.

Вспомнив сейчас этот разговор, Бартлетт снова похолодел.

— Что случилось, дорогой? — встревожилась Орланда. — Что такое?

— Ничего.

— Ну скажи.

— Я просто подумал, какая скверная штука страх и какой урон он может нанести, если дать ему волю.

— О да, это я знаю, очень хорошо знаю. — Она на секунду отвела взгляд от дороги, неуверенно улыбнулась и положила руку ему на колено. — Но ты же сильный, дорогой. Ты ничего не боишься.

— Хорошо, если бы так, — усмехнулся он.

— О, так оно и есть. Я знаю. — Она притормозила, чтобы объехать участок, залитый жидкой грязью. Дорога здесь шла круче, и в переполненных канавах бурлила вода, выплескиваясь на проезжую часть.

Орланда повернула на Коутуолл-роуд, а потом за угол к Роуз-Корт, прижимаясь к высокой подпорной стенке. Когда она подъехала к дому, Бартлетт затаил дыхание, потому что она минуту поколебалась, а потом решительно миновала вестибюль и повернула на крутую дорожку, ведущую в гараж.

— Самое время выпить по коктейлю, — объявила она.

— Отлично, — хрипло произнес он, глядя в сторону.

Когда автомобиль остановился, Бартлетт вылез, обошел вокруг и отворил для Орланды дверцу. Она закрыла машину, и они направились к лифту. Бартлетт чувствовал, как на шее у него пульсирует жилка.

Зашедшие вместе с ним в лифт двое китайцев из кейтеринговой компании с подносами канапе в руках спросили, как найти квартиру компании «Эйшн пропертиз».

— Вам на пятый этаж, — подсказала Орланда.

— Это дом «Эйшн пропертиз»? — поинтересовался Бартлетт после того, как китайцы вышли.

— Да. Они этот дом и строили. — Она помолчала. — Джейсон Пламм и Квиллан — добрые друзья. У Квиллана до сих пор здесь пентхаус, хотя после того, как мы расстались, он кому-то его сдает.

Рука Бартлетта обняла её.

— Я рад, что ты рассталась с ним.

— Я тоже. — Она улыбалась ему так нежно, и невинное выражение её широко поставленных глаз терзало сердце. — Теперь.

Они поднялись на восьмой этаж, и, когда Орланда вставляла ключ в замок, Бартлетт заметил, что у неё дрожат руки.

— Заходи, Линк. Чай, кофе, пиво или коктейль? — Выскользнув из туфель, она подняла на него глаза. Сердце у него колотилось, и все чувства обострились — он пытался понять, есть ли в квартире кто-нибудь ещё. — Мы одни, — просто сказала она.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

Она еле заметно пожала плечами.

— Просто пришло в голову.

Его руки легли ей на талию.

— Орланда…

— Я знаю, дорогой.

Она проговорила это хрипловатым голосом, от которого он затрепетал. Бартлетт поцеловал её, её губы ответили, и отозвалась плоть, мягкая и податливая под его ищущими руками. От прикосновения этих рук у неё напряглись соски, и заколотилось, как и у него, сердце. Потом обнимавшие шею руки уперлись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но на сей раз он держал её крепко, впившись в губы поцелуем. Руки ослабли, снова обвившись вокруг шеи, а плоть прижалась ещё теснее. Губы разъединились, но объятия не разомкнулись.

— Я люблю тебя, Линк.

— Я люблю тебя, Орланда, — отозвался он, ошеломленно осознав, что так оно и есть.

Они снова слились в поцелуе, и он ощутил нежную силу её рук. Его собственные руки блуждали по её телу, а за ними накатывался огонь. Огонь, который охватывал обоих. Колени у неё подогнулись, и она повисла у него на руках. Тогда он поднял её и понес через открытую дверь в спальню. Спускавшиеся с потолка легкие газовые занавески, которые образовывали нечто вроде балдахина, слегка колыхались от приятного прохладного ветерка, веявшего из открытых окон.

Одеяло было мягкое, набитое пухом.