Она доведена до отчаяния - Уолли Лэмб

К августу бабка опять сжала челюсти, перенесла свою целеустремленность на другой объект и принялась шелестеть тонкими листами «Желтых страниц».

Пришел плотник поставить новые перила и, заодно, заменить прогнившую ступеньку на крыльце. Материализовались две тетки средних лет почистить ковры с шампунем – сестры-близнецы в розовой униформе искусственного шелка, громко смеявшиеся и болтавшие, перекрывая урчание своих машинок.

Бабка словно хотела вытравить, оттереть въевшуюся боль. Словно можно смыть и залакировать горе, нанять чужих людей всосать его шлангом пылесоса. В хаосе ремонта и уборки бабка позволила себе роскошь забыть обо мне. Я продолжала пугать ее своим появлением в очередной продезинфицированной комнате. Сидя за кухонным столом, бабка чистила столовое серебро средством «Брило», когда я сказала:

– Я все же решила поехать в колледж, как она хотела.

Бабка возмущенно подняла глаза, пытаясь найти признаки шутки в моем лице. Неожиданно она поднялась и вышла из комнаты.

Весь день она грохала чем попало и наконец заговорила за ужином:

– Если ты все равно едешь, тогда к чему была вся эта нервотрепка? Зачем надо было ее изводить?

На бабкином лице читалось скорее недоумение, чем гнев. Мое заявление поставило ее в тупик. Впервые после маминой смерти я ощутила острую жалость к бабушкиной потере, как к своей. Но когда я попыталась объяснить, в горле встал комок.

– Это наше с ней личное дело, – только и сказала я.

Бабкино лицо потемнело.

– Как бы не так! – бросила она, встав и выйдя из кухни.

Я осталась сидеть неподвижно, глядя ей вслед. Я снова услышала оглушительный грохот прокатной пишущей машинки об пол, увидела красное, непримиримое лицо мамы, стоявшей с обрезанным шнуром от телевизора.

Я прижалась лицом к прохладной клеенке. Я заслужила эту боль и даже больше. Это я заслуживаю смерти, а не мама.

На следующее утро бабка отдала мне сберегательную книжку, куда мать откладывала деньги на колледж. В книжку были вложены две пятидесятидолларовые банкноты, торчащие снизу и сверху, – у мамы не было времени сходить их положить. Первый взнос, двенадцать долларов, был сделан в сентябре 1962 года, через месяц после того, как папа нас бросил. В последнее время суммы были побольше – семьдесят пять, сто долларов – и вносились каждые две недели, в дни аванса и зарплаты, несмотря на ад, который я ей устроила.

Я написала Киппи длинное письмо, придумав себе новую жизнь: будто в старших классах меня назначили казначеем, а сейчас подрабатываю в «Макдоналдсе». У матери свой магазин больничных сувениров, а отец работает педиатром и принимает в офисе, пристроенном к нашему дому, как Маркус Уэлби. К третьему письму у меня уже был бойфренд, Дерек. Я сделала его англичанином из практических соображений: англичанина можно быстро сплавить в Англию и избежать «балдежных» двойных свиданий и «кайфовых» уик-эндов, на которые активно намекала Киппи.

Я сочиняла письма, сидя на лестнице и уперев доску с зажимом в свой большой живот. Запах свежей древесины от перил успокаивал: «сырое дерево», по выражению плотника. Но бабка решила покрасить все в красновато-коричневый цвет и покрыть лаком; ей нужно было, чтобы перила сочетались с обстановкой. Потом она сочла, что давно пора переклеить обои, и сняла со стены фотографии. Даже снимки моей матери. В первую очередь снимки моей матери. Завернув рамки в газету, бабка уложила их в картонную коробку. На стене остались прямоугольники с ярко-розовыми фламинго среди выцветших. Я поинтересовалась, сколько обоям лет. Бабка не помнила, сказала только, что клеил их дедушка, значит, это было до 1948 года.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так, – пожала я плечами, про себя подсчитав, что мать тогда заканчивала старшую школу и стояла, обнявшись с Женевой, на крыльце в белом платье.

Днем я забрала из шкафа фотографию, принесла к себе в комнату и поставила к маминой картине с летающей ногой. Меня ужаснула пропасть между беззаботной черно-белой улыбкой мамы и крылатой ногой без тела, которую она рисовала в дни своего безумия. Вот что может произойти. Вот как далеко можно оказаться от того, к чему ты стремился. Этим и пугал меня колледж… Но мой страх больше не имел значения. Я коснулась губами холодного плоского стекла, покрывавшего лицо мамы, провела кончиками пальцев по ямкам и волнам затвердевшей краски. Я сказала маме, что люблю ее, скучаю и пойду в колледж, чтобы она была счастлива.

Письма Киппи превратились в исповедь на писчей бумаге «Снупи». Порой она ненавидит своих родителей, особенно мать. Она до сих пор девственница, хотя ее бойфренд Данте и настаивает. Дерек тоже добивается от меня этого самого, написала я, но меньше всего я хочу забеременеть, переехать в Англию и носить старушечьи шляпы а-ля королева Елизавета, ха-ха. В письмах я была тем, кого безоговорочно одобряла мама: про таких она говорила «нарасхват». Может, мне удастся как-то встроиться в придуманную девчачью жизнь, или Киппи полюбит меня в моих письмах и простит остальное.