Она доведена до отчаяния - Уолли Лэмб

– Мне вот это, – сообщила я.

Биг-Бой безразлично сосал свою сигару.

– Полфунта или четверть?

– Весь кусок.

Его глаза расширились.

– Леди, – сказал он, – этот кусок говядины весит добрых восемнадцать-девятнадцать фунтов и обойдется вам баксов в сорок.

Для Биг-Боя я была незнакомой эксцентричной толстухой. Новая личность меня даже вдохновляла.

– А это мое дело, – огрызнулась я.

Он пожал плечами.

– Нарезать или куском?

– Куском.

У кассы я подала Конни сотку, не обращая внимания, как подозрительно кассирша оглядела купюру с обеих сторон. Итого получилось семьдесят девять долларов и семьдесят девять центов. Конни отсчитала в мою ладонь мягкие, вялые пятерки и однодолларовые бумажки, и я немедленно пожалела, что лишилась сотни.

Дома я разрубила говядину на несколько разных кусков самым брутальным бабкиным ножом. Чем глубже я резала, тем краснее становилось мясо. Я давилась и задыхалась, глотая целиком прохладные жесткие ломти, которые не могла прожевать. Когда заболели челюсти, я завернула остаток мяса в плотную бумагу и спрятала на дне мусорного ведра у крыльца. Это, наверное, мать написала отцу, чтобы прислал открытку. Обновки для колледжа тоже ее идея. Ждет не дождется, чтобы избавиться от меня, только фиг у нее получится.

На тумбочке у кровати бабка держала бутыль «Могендовида», который всегда называла «это средство». Пробка выскочила с влажным сосущим хлопком. Кислая густая жидкость текла у меня по подбородку. У себя в комнате я набила рот картофельными чипсами и печеньем, с хрустом жуя, пока рот не наполнился сладкой, солоноватой массой.

Унитаз раскачивался вперед-назад, как маятник, и я ничего не могла с этим поделать. Выблевав несколько кварт пурпурной каши, я налила ванну почти кипятком – как в ночь, когда он сделал это со мной, – и легла в нее. Правда, это не помогало. Это никогда не смоется.

Сидя обнаженной на краешке кровати, я выпрямляла утюжком влажные волосы, прислушиваясь к шипенью. Я смотрела, как мои пальцы потянулись к моему брюху и исчезли под ним. Они погладили по внутренней стороне ляжек, по островку волос, который я не видела.

– Я чуть-чуть, – сказала я себе. – А что еще мне остается? Почему бы и нет?

Пальцы превратились в маленькие ручки мистера Пуччи и двигались легко, маленькими понимающими полукружиями. Он знал. Он знал… На секунду возникло лицо Джека Спейта, угрожая, как всегда, все испортить, но поглаживания придали мне сил, и я прогнала Джека. Я легла на кровать. Тело стало легким, свободным от жира, а пальцы смелыми и верными ритму.

Живот напрягся, спина выгнулась, ощущения длились и длились.

Кровать содрогалась.

Затряслась дверная ручка.

– Привет, дочка, – сказала мама из-за двери. – Можно к тебе?

– Нет! – крикнула я, с трудом натягивая трусы. – Я сплю.

– Выпускной вечер был очень хороший, правда, немного затянутый. Мистер Пуччи отдал мне твой аттестат. Хочешь посмотреть?

– Нет.

– Мы с бабушкой ездили в «Китайский рай» вместе с мистером Пуччи. Я взяла для тебя номер шестнадцатый – ло мейн с креветками и свиные ребрышки. Ты кушать хочешь?

– Я спать хочу. Положи в холодильник. – Я натягивала фуфайку, торопясь прикрыть себя слоями одежды.

Ночью я словно очнулась от свинцово-тяжелого сна. Снаружи шел дождь и уже светало. Я думала о том, чтоˊ сделало для меня мое тело, чтоˊ я позволила ему сделать. Но сон украл былую силу, и лицо Джека запуталось в паутине головной боли. «Свинья, – говорил он, – шлюха, динамистка!»

По телевизору показывали только религиозные передачи и цветовые тестовые таблицы. Я вспомнила о ло мейн и на цыпочках сошла вниз, перешагнув скрипучую ступеньку. Если мать или бабка проснутся и заговорят со мной, я не выдержу. Я умру.

Свернутые в трубку программки выпускного вечера лежали на кухонном столе. Я нашла свое имя, разодрала их на куски и швырнула в помойное ведро. Вернувшись к себе, я увидела, что начался повтор черно-белой «Моей маленькой Марджи». Я смотрела сериал с выключенным звуком, всасывая пряди застывшей лапши и откусывая от холодных, липких креветок, плотно свернувшихся в позу зародыша. Когда я взглянула в окно, прояснившееся небо уже было жемчужно-серым. Мокрый бриз шевелил ветви катальпы.