Зубы грешников - Мирослав Бакулин

Здесь батюшка картинно сел в расслабленности и тяжело бросил руки ладонями вверх на колени, показывая, как ждали батюшки в позапрошлом веке мирян.

13

Рукоположили одного моего бывшего студента. Раньше я все шутил над ним: встретимся, обнимемся, а я у него руку поцелую, как у батюшки. Он смущался и злился на меня, говорил печальным голосом: «Имею против вас помыслы». Ну и имей себе на здоровье.

А потом он женился, пошел в семинарию и вот недавно стал священником. Увидел я его в храме, первый раз по-настоящему у него благословился. Обнялись, постояли. А потом шли после службы, разговаривали.

– Как, – спрашиваю, – жизнь?

– Первую неделю все батюшки у меня благословлялись, пока я благодать священства не подрастерял.

– Исповедь-то принимал? Поди, страшно?

– Так мне все грехи знакомы, сам в них каюсь. Одна вот только женщина приходила, каялась, такое говорила, очень страшно. А обычное дело – приходят безгрешные. Так и говорят, что грехов особых не имеют. Один священник спросил бабушку: «Какие грехи делали?» Она отскочила от него и, показывая на него пальцем, заорала на весь храм: «Ты что, идиот?»

– Я знавал батюшку, к которому женщина на исповедь пришла и сказала, что грехов не имеет. Он спросил: «Вообще грехов нет?» Она сказала: «Да». Он отошел от нее и огласил на весь храм: «Смотрите, она святая!» В смущении и стыде та женщина бежала.

Еще одним священником больше. Но как далеко современное священство отстоит от св. прав. Иоанна Кронштадтского[43].

14

Один трудник монастыря, полноватенький Константин, учится в семинарии, будущий батюшка. По виду – сразу митрофорный[44], аналой (живот) такой, что крест наперсный почти горизонтально лежать будет, потому как сто сорок килограммов живого весу. И вот, поехали мы в Тобольск на Святительский день. Народу собралось много. Нас определили на ночлег в комнату с попами, набилось человек десять. Я-то, понятно, знаю, с кем ехал, запасся берушами, но грозно предупредил моего сытого друга:

– На спине не лежи, а то все от твоего тракторного храпа проснутся.

Он согласно, но обиженно качал головой, соглашался, по сусалам получать не хотелось.

Мы легли спать, я воткнул беруши.

Мы спали под самой крышей, уютно пошел дождь, и я уснул. Проснулся от хождения по комнате. Попы двигались: кто сидел на кровати, кто встал и одевался. Я посмотрел на часы, было три часа ночи. Пришлось вынуть беруши. И тут я услышал профессиональный храп, который называется «Тигр» Уильяма Блейка[45]. Лучше не слышать, но если вы услышали его, значит, вы умерли или проснулись. Даже дождь умолк под эти грозовые раскаты. В переводе на человеческий это звучало так:

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной, —

Улыбнулся ль наконец

Делу рук своих Творец?

Неужели та же сила,

Та же мощная ладонь

И ягненка сотворила,

И тебя, ночной огонь?

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

Батюшки не спали, они услышали ночной голос Творца. Костя лежал на боку, являя соревнование тигра и трактора, двигатель рвался наружу. Один батюшка шептал апокалиптически:

– Господи, помилуй. Господи помилуй. Да что же это такое?

Он не выдержал, встал и пошел в коридор, спать было невозможно. Через пять минут он зашел снова, молча всплеснул руками и, взяв акафистник, ушел до утра в полудреме благодарить Господа за соседство. Я встал, взял тапок, подошел к товарищу и сделал фигуру «загасить тигра». Костя всхлипнул и повернулся лицом к потолку. Теперь его храп должен был стать безукоризненным – через минуту перейти в разряд «Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Я воткнул беруши и нахлобучил подушку на голову. Последнее, что я подумал, было, что, пожалуй, я никогда не видел так много батюшек, молящихся всю ночь напролет. Наверное, мне нужно было их предупредить.

15

Архиерей решил наведаться в монастырь, выяснить, всё ли в порядке, все ли при делах. Приехал внезапно. Побегал с иподьяконами по собору. Утренние службы кончились, вечерние еще не начались, батюшки на требах. Весьма возмутился духом владыка, ищет, кого бы наказать за пустоту и тишину в храме. Ринулся в крестильную. Там молодой батюшка, крестящий чадо, онемел при виде начальства, и крестные преисполнились еще большей окаменелой робости.

Видя искренний испуг, архиерей утешился и со словами: «Продолжайте, продолжайте, батюшка», – пошел к протоиерею, ключарю храма. А тот сидит в соседнем здании, в своем кабинете, пишет бумаги. Подошел архиерей к его домику и постучал в окошко.

– Сижу, – рассказывает потом другому попу ключарь, – бумаги пишу, а тут вдруг – тук-тук – кто-то в окно стучится. Глянул, а там архиерей! Смотрит на меня так строго и кулачком – стук-стук по стеклу. Я понимаю умом, что надо встать, дверь открыть, впустить его в кабинет, но руки и ноги онемели, двинуться с места не могу от страха. А он хмурится на меня и снова в окошко – тук-тук…

– Да, – отвечал другой батюшка, слушая это и глядя в никуда. – Тут при одной мысли о нем все в душе холодеет, а ты его ЖИВОГО увидел!

16

Прихожане отца Михаила, видя его постоянную усталость, предложили вывезти его на недельный отдых в Турцию. Конечно, тайно от всех. Матушка настаивала, и он с трудом согласился. И вот батюшка в шортах сидит в шезлонге на берегу Средиземного моря, в руке у него бокал с коньяком, легкий морской бриз запутался в его намоленной бороде. От блаженства он закрывает глаза, и вдруг ему кажется, что из-за угла отеля выходит грозный архиерей со своими вездесущими иподьяконами.

Архиерей подходит к нему, строго смотрит и говорит сурово: