Зубы грешников - Мирослав Бакулин

Дело было в начале девяностых. Я преподавал в университете, а по ночам работал сторожем в магазине хозяйственных товаров. Было трепетное время моего воцерковления. Снаружи я вырастил длинные волосы и маленькую бородку и напоминал Алешу Карамазова, а изнутри был похож на старца, возбужденного на Сусанну. Как пели парни из группы The James: «My body is young, but my spirit is old». Была зима, шел пост. Я читал книгу про то, как крестьяне напали на Серафима Саровского[16], а он смиренно сносил их побои. Уже готовился отходить ко сну, как мой слух привлек шум с улицы. Перед моими воротами молодой подвыпивший человек скандалил со своей женщиной. Она грубо оттолкнула его и пошла прочь, он пошатывался и грел руки дыханием. Увидев меня, он спросил:

– Зема, можно от тебя позвонить?

– Заходи.

Он зашел, звонил куда-то, с кем-то бранился. А потом отогрелся и стал засыпать. На часах было уже за полночь. Я сказал ему:

– Слушай, если хочешь, оставайся здесь, на улице мороз, а завтра утром в семь часов я тебя подниму.

Он, не раздеваясь, улегся на диван и заснул. А я открыл молитвослов и начал читать вечернее правило. Не прошло и минуты, как мой гость открыл один глаз и стал смотреть на меня. Я сидел за столом, передо мной была икона Спасителя, и я молился. Вдруг мой гость неожиданно низким и чужим голосом сказал:

– Ты что, молишься? Я тебя сейчас убивать буду!

И кинулся на меня в драку. Я парень крепкий, но неофитство[17]ослабляет кулак. Мне хотелось быть смиренным, как Серафим Саровский, поэтому я отбросил его от себя и сказал:

– Я тебя бить не буду, собирайся, уходи.

Но он не обращал на мои слова никакого внимания. Он снова и снова бросался на меня с кулаками, крушил посуду, сбросил со стола книги и икону, я отталкивал его. Он вцепился мне в волосы и рычал, как зверь, я схватил его в охапку и выволок на улицу. Вдруг он пришел в себя, отпрянул, из глаз его брызнули слезы:

– Брат, что я делаю? Что я делаю? Прости меня! Прости…

Он опустился передо мной на колени и горько заплакал. Вдруг он вскинул голову, опять посмотрел на меня одним глазом и снова низким голосом спокойно сказал:

– Так я же убью тебя!

И снова бросился на меня. Я не бил его, отталкивал или просто обхватывал его руками и держал. Он брыкался, как мог, вырывался, успевал ударить меня. Мы падали, барахтаясь в снегу. Вдруг он снова пришел в себя, снова заговорил своим голосом, стал просить прощения, упал на колени, а через секунду бросился меня душить. Битый час я отталкивался от него, наблюдая, как бес то выскальзывает из него, то снова надевает его, как перчатку на руку. Мне было страшно, и я не хотел бить его, понимая, что он только марионетка. Я громко читал молитву. Со стороны это, должно быть, выглядело забавно.

Вот эта матрешка: вы держите в объятиях человека, в нем бьется бес, и вдруг он выскальзывает из него и из ваших объятий. Человек становится мягким и плачет, как ребенок. А потом он кричит, слюна его летит вам в глаза, и вы чувствуете, как его тело становится твердым, как камень. Страх и жалость.

Наконец он увернулся, вцепился мне в волосы, вырвал клок, ударил кулаком в скулу, я не выдержал, схватил его в охапку и вышвырнул за ворота. Он еще минут десять ходил под моим окном, рычал и наконец разбил его большой связкой ключей. Тут я, как материально ответственное лицо, вызвал ментов. К удивлению, они приехали через минуту. Дородный сержант заволок бесноватого ко мне в подсобку, сухо спросил:

– Этот?

Я кивнул, а он одним ударом, не несущим ничего личного, вырубил моего ночного визитера, тот бесчувственно повис в его руках. Сержант уволок хулигана в обезьянник ментовского уазика.

Утром меня ругала директорша магазина. Ночной визитер приходил к ней извиняться, он сменил разбитые окна, продавщицы долго корили меня, что я не мог справиться с таким хлюпиком. Я бы мог, но не мог. Когда я думаю о том, как бес выходил и снова входил в этого человека, я думаю об Иуде, о том страшном моменте, когда бес оставил его на время, и Иуда, увидев, что Христос осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: «Согрешил я, предав кровь невинную». Бес выскользнул из него, чтобы он смог увидеть всю правду о себе и впасть в еще большее отчаяние, которое привело его к смерти. Какие глупости лезут в голову молодому философу, подрабатывающему ночным сторожем!