Чужая жизнь - Елена Долгопят

Он ждал, прислушивался, ходил на цыпочках в прихожую, смотрел в глазок, но Вера на появлялась. Николай выходил уже на площадку. Нет. После девяти он уехал. Не знал, что и думать.

Положим, она познакомилась с кем-нибудь этажом ниже, и ходит туда, и там живет. Но зачем платить за ненужную квартиру?

Николай не любил загадок.

На Веру он обиделся. Ему казалось, она его грубо использовала. Его к ней чувство.

* * *

Звонил Николай, просил о встрече. Вера ответила:

– Сейчас не могу, у меня клиенты.

– Дело срочное, Вера, – голос нежданно печальный, серьезный. – Квартиру продаю – обстоятельства.

– Хотя бы не сегодня, – просила Вера. – Мне и ночевать негде. Ты же знаешь.

– Ночуй у меня.

– Нет, Коля.

Он молчал, молчал, молчал.

Хорошо, что клиенты ждали спокойно, без раздражения. В фейсбуке, впрочем, не преминули сообщить о своем терпеливом и снисходительном ожидании.

– Ладно, – решил он в конце концов, – давайте попробуем обсудить. Сегодня вечером. В восемь тридцать. Я закажу столик.

Ресторан был в одном из крутых, прихотливых переулков между Маросейкой и Солянкой. В полуподвале, с огоньками свечей на тяжелых столах и сводчатыми потолками. И всё это походило в воображении Веры на катакомбную церковь, где переговариваются вполголоса, где не едят, а причащаются, лица прячут в тени; ясно видны только белые тарелки, большие и плоские, а на них начертаны тайные соусные знаки, алые, желтые, зеленые. Иероглифы.

– Я виноват, – сказал Николай. – Я виноват, и я угощаю.

– Если тебе нужны деньги, – тонким голосом умоляла Вера, – я могу взять кредит.

– Не стоит, милая. К чему влезать в долги? Я подыскал для тебя квартиру в этом же районе. Прямо сегодня можешь въезжать.

Подлил ей в бокал прохладное вино.

– Верочка-Верочка.

– Я бы хотела остаться в твоей квартире. Я найду деньги. Правда. Я куплю ее.

– Покупатель уже найден. Не отступишь.

– Я с ним поговорю.

– Ах, Вера, загадочная Вера, для чего тебе моя квартира, ведь ты в ней даже не живешь? Я там был вчера, пыль и запустение.

Кажется, Николай наслаждался ее растерянностью.

– Но самое поразительное, что я тебя видел. Я дожидался у окна и дождался. Ты вошла в подъезд в половине девятого, я смотрел на часы. Но до квартиры так и не добралась. И я не могу взять в толк, что тебе в моей квартире, если ты живешь у кого-то другого, пусть даже в этом же подъезде?

Вера вдруг успокоилась. Посмотрела на Николая прямо.

– Хорошо. Придется показать. Я жду тебя на улице.

Она поднялась из-за стола и направилась к выходу из катакомб.

Он торопливо расплатился.

Выступил из полутьмы на узкий тротуар.

Вера разглядывала светящуюся витрину, дурацкие, нелепые сувениры: книги с пустыми страницами («Мертвые души», «Война и мир», «Война миров»), гнущийся нож, будильник на птичьих ножках. Алюминиевая фляжка-радио.

Николай приблизился. Ему казалось, что неслышно, но Вера оглянулась. Посмотрела на него без волнения, с какой-то даже скукой.

Они подъехали к скромной пятиэтажке, вошли в подъезд и поднялись на самый верх.

– Я войду, – приказала Вера, – а ты чуть позже. И, пожалуйста, не смотри, как я отворяю дверь, повернись ко мне спиной.

– Чтобы ты сбежала?

– Куда? Сбежать невозможно.

– Но зачем тогда?

– Чтоб не сглазить. Отвернись и не подглядывай. Потерпи и всё узнаешь. Тебе же любопытно?

– Детский сад, – пробормотал Николай. И отвернулся.

Он слышал отчетливо, как входит ключ в замочную скважину, как поворачивается. И второй ключ входит и поворачивается. Дверь открывается и тут же закрывается.

Николай развернулся и взялся за ручку двери. Заперта. Не поддавалась. Николай позвонил раз и второй.

Вот чертова Вера.

Достал свои ключи.

Веры в квартире не оказалось, он заглянул в каждый закуток. И запаха ее (яблочного, свежего) не было.

Николай выбрался из нежилой квартиры на площадку, замкнул дверь. Что делать дальше, он не представлял. Стоял под выморочным белым светом. Вдруг только что запертая им дверь отворилась, из темноты квартиры вышла Вера.

– Это что, фокус?

– Почти. Отворяй дверь, зайдем теперь вместе.

Вошли.

Велела следовать за ней. Николай был растерянно-покорен.

Сели за голым столом на кухне.

– Это был не фокус. Твоя квартира особенная: в нее люди можно войти, а обратно не выйти. Она взята под наблюдение. И поверь, в твоих интересах молчать о том, что ты сегодня увидел. Мне лично всё равно, что с тобой станет, если проболтаетесь. Это вообще не моя забота. Я лишь предупреждаю.

Николай молчал.

– Дошло?

– Да.

– Будем надеяться. Давно ты сдаешь квартиру?

– Пять лет. Семья с ребенком. Русские.

– Отчего съехали?

– В другом районе им удобнее стало. Кажется. Я не вникал. Отремонтировал после них. – Оглядел небольшую кухню.

Стены, как сливочный крем. Уютный плафон зеленого стекла.

– Здесь бабушка моя жила. Как вселилась в девяносто четвертом и до конца, до своего конца, до одиннадцатого года.

Вера молчала. Приказала:

– Оставь меня.

Ушел. Наконец-то.

Вера бродила по квартире, зажигала и гасила свет, включала и перекрывала воду. Прислушивалась к глухим, тяжелым звукам.

Музыка. Откуда?

Проводила ладонью по гладким приторным стенам. Смотрела в окно.

Мужчина стоял в желтом свете фонаря. Был он в черном пальто и в черной же шляпе и походил на героя нуара, то ли на сыщика, то ли на убийцу. И мелкий снежок летел кстати. И белела сигарета в пальцах.

Вера погасила забытый в ванной свет, проверила краны, покинула квартиру и вернулась – уже в 1970-й. Вот только за окном она по-прежнему видела год 2017. Желтый круг света, в нем – черный человек.

Гарик рассказывал о французском фильме; был закрытый показ, Гарик переводил синхронно.

– Болтают французы ужасно много, – жаловался Гарик, – я справился чудом. Легче разгружать вагоны, а я разгружал.

Вера полюбила за ним наблюдать. Как закуривает (всегда прячет в ладонях огонек, даже в комнате с неподвижным воздухом), как своим бандитским ножом кромсает хлеб (именно хлеб, серую буханку с поджаристой прочной корочкой), как стелет простынь, разглаживая складки, как бреется, серьезно глядя в зеркало. Она полюбила его запах, его темно-русые вихры (она сама их подстригала, ей думать было невыносимо, что кто-то еще может касаться его волос), она даже кашель его полюбила. Она таскала ему из своего 2017-го сладости и вино, дорогую одежду.