Скажи волкам, что я дома - Кэрол Рифка Брант

В «Юге Тихого океана» две основные сюжетные линии. Две истории. Одна — с хорошим концом, другая — с плохим. Кровавая Мэри участвует в той истории, где все печально. Ее дочь Лиат влюбляется в американского моряка, лейтенанта Кейбла, выполняющего на островах какое-то сверхсекретное задание. Лиат молода и красива, и Кейбл тоже в нее влюблен. Но не может жениться на ней, потому что она — полинезийка, а он все-таки не лишен расовых предрассудков.

Вторая сюжетная линия — рассказ о любви молоденькой американской медсестры, раздражающе жизнерадостной барышни по имени Нелли, к пожилому, но весьма импозантному французу-плантатору Эмилю. Эмиль вроде бы нормальный дядька, и хотя я уже видела «Юг» много раз, я каждый раз вполне искренне недоумеваю, что он нашел в этой Нелли. Хотя, может быть, так и было задумано: показать, что делает с человеком любовь. Как потом выясняется, Эмиль — убийца. Но Нелли это не беспокоит. Ее беспокоит другое: у Эмиля была жена-полинезийка, которая умерла, и теперь у него двое детей, наполовину полинезийцев. А Нелли тоже расистка, под стать лейтенанту Кейблу.

По правде говоря, меня всегда удивляет, почему лейтенант Кейбл и Нелли не закрутили любовь друг с другом. Из них получилась бы идеальная пара. Наверное, тут смысл в том, что противоположности притягиваются, но мне лично кажется, что в реальной жизни все происходит иначе. В реальной жизни нам хочется, чтобы рядом был тот, кто по-настоящему близок. Кто понимает тебя с полуслова, а часто — и вовсе без слов.

По словам Греты, Кровавая Мэри — единственный разумный персонаж во всей пьесе. Она знает все, что происходит на островах.

— Но ведь она злая, — сказала я.

Мы с Гретой стояли на улице перед домом и ждали школьный автобус. Солнце светило так ярко, что мне приходилось щуриться и прикрывать глаза рукой, когда я смотрела на Грету.

— Она не злая, — сказала Грета.

— Ну, пусть не злая. Но хитрая. И манипулирует людьми.

— Нет. Она просто умная. Вот и все.

— Ладно, тебе виднее. — Но я ни капельки не сомневалась, что большинство считает Кровавую Мэри отнюдь не положительным персонажем.

— Вообще-то, я не об этом хотела поговорить, — сказала Грета. — Мне интересно, где ты была вчера.

— Я же тебе говорила. В библиотеке, с Бинз. И вообще, это не твое дело.

Грета улыбнулась.

— Ладно, спрошу у Бинз.

Я подумала, что вряд ли она станет расспрашивать Бинз. Но твердой уверенности у меня не было.

— А почему тебя это так волнует? — спросила я. Мне действительно хотелось понять, почему человека, который меня ненавидит (если судить по его поведению), так занимает вопрос, что я делаю после школы.

Ее улыбка мгновенно погасла. Грета поморщилась и отвернулась. Из-за угла уже показался желтый школьный автобус. Когда он подъехал, Грета на миг обернулась ко мне и вызывающе вскинула подбородок.

— Мне это вообще по барабану, — сказала она.

В тот день я взяла с собой ключ от банковской ячейки. Думала после уроков сходить посмотреть на портрет. Мне хотелось увидеть, какой я была до того, как не стало Финна. Плюс к тому подвал в банке — это же подземелье, а подземелье уже совсем близко к темнице средневекового замка. Мне давно хотелось узнать, на что это похоже.

Когда мама давала нам с Гретой ключи, она попросила нас расписаться на бланке, чтобы у сотрудников банка был образец наших подписей. Когда кто-то из нас придет в банк, нас пропустят к портрету, только когда убедятся, что мы — это действительно мы. Для этого мы должны предъявить ключ и где-нибудь расписаться. Я слегка опасалась, что моя подпись не совпадет с образцом. Когда человек часто где-то расписывается, у него вырабатывается определенный автоматизм, и его подпись всегда выглядит одинаково, но до этого мне было еще далеко. Пока что мне приходилось расписываться всего лишь три раза. Один раз — под правилами поведения, когда мы в восьмом классе ездили на экскурсию в Филадельфию. Один раз — в пятом классе, когда мы с Бинз и Френсис Вайковски заключили договор о том, что начнем гулять с мальчиками лишь в старших классах. (Из нас троих договор соблюла только я.) И третий раз — на банковском бланке. Я давно позабыла, как выглядела моя подпись в первые два раза, но нисколечко не сомневалась, что на бланке она была совершенно другой.

Как оказалось, беспокоилась я зря, потому что работником банка, отвечавшим за доступ к сейфовым ячейкам, был отец Денниса Циммера, знавший меня с детского сада.

— Малышка Джун Элбас, — улыбнулся мне мистер Циммер. Его лицо чем-то напоминало морду большой черепахи. Видимо, формой верхней губы: было в ней что-то такое… черепашье. Я так и не поняла, издевается он или нет, называя меня малышкой. Потому что я выше его сантиметров на пять, если не больше. Мистер Циммер был значительно старше, чем большинство родителей моих сверстников, так что, наверное, он просто пытался шутить, чтобы показать, как он еще молод духом. Он галантно открыл передо мной дверь на лестницу.

— Спасибо, — сказала я.

Мне понравилось, как пахнет в банке (это был запах пыли, но чистый, не затхлый), и я сделала глубокий вдох. Мистер Циммер прошел вперед и повел меня по длинной лестнице вниз. Примерно на середине он остановился и с очень серьезным видом повернулся ко мне. Теперь он казался еще меньше ростом, потому что стоял на несколько ступеней ниже.

— Я видел вас с Гретой в библиотеке, — сказал мистер Циммер.

— Э?..

— В газете… в статье про портрет.

— А, в статье.

Лицо мистера Циммера сделалось еще более напряженным.

— Ваш дядя… У него и правда был СПИД?

Я уставилась себе под ноги и молча кивнула, не глядя на мистера Циммера.

— Я… я почему спрашиваю… я тут недавно узнал, что мой старый друг, бывший сокурсник… тоже болен, — проговорил мистер Циммер, нервно постукивая по перилам указательным пальцем.

— Очень сочувствую, — сказала я, по-прежнему не глядя ему в глаза.

— Это было очень страшно? — В его голосе слышалось странное отчаяние.

Мне совсем не хотелось вести разговор о СПИДе с отцом Денниса Циммера, стоя на лестнице в подвале «Бэнк оф Нью-Йорк». Я совершенно не представляла, что тут можно сказать.