Скажи волкам, что я дома - Кэрол Рифка Брант

Я посмотрела на Тоби. Он поставил кассету с Джонни Кэшем и теперь подпевал «Джексону» за обе партии дуэта. Я хотела показать ему волка, но потом передумала. Финн, наверное, ему показывал. И ничего нового я для него не открою.

За весь остаток пути мы перемолвились разве что парой слов. Промчались мимо съездов к Уайт-Плейнс и Харрисону. Я проезжала тут сотни раз, но в тот день все казалось чужим, незнакомым и странным. А ведь день начинался обыкновенно: я была в школе и собиралась после уроков поехать домой на автобусе. Но вместо этого оказалась на стоянке у парка аттракционов в компании человека, одетого в твидовый пиджак и жующего клубничную жвачку.

Машин на стоянке было совсем мало, и мы встали у самого входа. Тоби расправил пиджак, немного смявшийся за то время, пока его обладатель сидел за рулем. В тот день Тоби выглядел почти так же, как и в нашу предыдущую встречу. Разве что только глаза стали немного другими. Как будто чуть больше.

Тоби купил два билета, себе и мне. И хорошо, что купил — у меня с собой не было денег. Рядом с кассой располагался большой шумный фонтан.

Тоби посмотрел на него, потом повернулся ко мне.

— Сейчас я покажу тебе то, что хотел показать. Это в дальнем конце парка. Обещай, что тебе понравится.

— Я не могу этого пообещать.

Он улыбнулся.

— Конечно, не можешь. Хороший ответ.

Мы пошли по центральной аллее, носившей название Никербокер-авеню. Мимо всех аттракционов, на которых мы раньше катались с Гретой. Карусель, «русские горки», «Вверх-вниз», «Пляшущий паук». Грета всегда выбирала самые быстрые, самые страшные аттракционы. И мне приходилось кататься с ней, хотя меня постоянно тошнило.

Народу в парке было совсем мало, но там все равно пахло попкорном и сладкой сахарной ватой. Как будто кто-то готовил их в неимоверных количествах исключительно ради запаха. Чтобы посетителям сразу стало понятно, что здесь положено развлекаться и вовсю радоваться жизни. Мы прошли мимо ряда скибольных столов и длинного тира с жутковатого вида мишенями, изображавшими ковбоев, которые высовывались из бочек и прятались обратно. Тоби указал на узкую дорожку, уводящую вправо.

— Нам туда, — сказал он. — Финн говорил, что ты любишь историю, стародавние времена и все в таком роде…

Мне опять стало обидно: Тоби знал обо мне столько всего, а я о нем — ничего. Почти ничего. Это неправильно. Несправедливо. Каждый раз, когда я задумывалась о том, как Тоби и Финн говорят обо мне у меня за спиной, меня буквально трясло от злости.

Тоби остановился перед маленьким павильоном с вывеской «Образы прошлого». Перед входом в павильон по обеим сторонам дорожки стояли выставочные щиты с фотографиями цвета сепии: люди в старинной одежде. Семейные снимки, снимки детей. Иногда попадались и одиночные снимки мужчин или женщин. Наряды у них были самые разные. Ковбои с Дикого Запада. Мужчина в форме гражданской войны, сердито хмурясь, сидит на стуле с ружьем в руках и флагом Конфедерации, разложенным на коленях. Женщина с дочкой в чопорных викторианских платьях. Некоторые снимки были по-настоящему хороши. Как будто и вправду из прошлого. Но в основном сразу было понятно, что это лишь современные имитации. И дело даже не в современных прическах моделей, а скорее — во взглядах и выражениях лиц. В деланых глупых улыбках.

— Ну, что? Хочешь сфотографироваться? — спросил Тоби немного нервно. Как будто ему вдруг подумалось, что это была не самая удачная мысль — привести меня сюда.

Я знала про такие фотосалоны, видела их много раз. Но никому из моей семьи никогда и в голову не приходило, что можно зайти туда сфотографироваться. Им это было неинтересно.

— Я плохо получаюсь на фотографиях, — сказала я.

— Ты хорошо получаешься. Я видел портрет.

— Это совсем другое.

Конечно, другое. Когда твой портрет пишет художник, он сам решает, как ты будешь выглядеть. Как он сам тебя видит или хочет видеть. А камера просто тупо снимает как есть.

— Это не будет другим, — сказал Тоби. Он зашел за выставочный щит, так что я не могла его видеть. — Если хочешь, можем сфотографироваться вместе.

Я покачала головой. Но потом все же задумалась. Безусловно, я буду меньше смущаться, если мы сфотографируемся вдвоем. А то что я, как дура, пойду наряжаться одна? Пусть уж нас будет двое — двое ненормальных. Я не знала, сколько сейчас времени. Может быть, дома уже беспокоятся, что меня нет. Но вдруг поняла, что мне действительно хочется сфотографироваться.

— Ну, хорошо. Можно. Если хотите.

— Прошу прощения?

— Давайте сфотографируемся. Вдвоем.

Голова Тоби возникла над верхним краем щита.

— Отлично! — сказал он, сияя улыбкой.

Женщине, сидевшей за стойкой у кассы, было где-то лет сорок пять — сорок семь. Тени у нее на веках отливали тремя оттенками синего. Она читала журнал «People» с фотографией Пола Хогана в роли «Крокодила» Данди на обложке. Когда Тоби к ней обратился, она отложила журнал, перегнув его, чтобы потом не искать страницу, на которой остановилась.

— Пожалуйста, нам на двоих, — сказал Тоби.

— На двоих?

— Да, мы вдвоем. И мы хотим у вас сфотографироваться.

Тоби улыбнулся кассирше точно так же, как только что улыбался мне. Своей детской улыбкой, как я ее про себя называла. Кассирша посмотрела на Тоби, потом — на меня. Снова перевела взгляд на Тоби. Она так внимательно его изучала, словно пыталась его разгадать. Через пару секунд она, похоже, пришла к некоему заключению. Открыла ящик стола и достала листок с прейскурантом.

— Сначала нужно выбрать костюмы. У нас их много: и мужских, и женских. Примеряйте, смотрите, что вам понравится, а потом дайте мне знать, что вы выбрали.

Мы оба кивнули. Кассирша вышла из-за стойки и отперла дверь в костюмерную.

— Ты заметила? — шепнул мне Тоби.

— Что?

— Она, похоже, решила, что мы — парочка влюбленных.

— Жуть.

Не знаю, сколько времени мы выбирали костюмы. Я примерила викторианское платье. Потом — средневековое. Мне, в общем, понравилось и то и другое. Но в итоге я остановилась на елизаветинском: ярко-красном, с золотым шитьем. И глубоким вырезом. Но поскольку груди у меня не было и в помине, платье смотрелось вполне прилично. Тоби выбрал солдатскую форму времен войны за независимость. Она была синей, и когда я сказала ему, что синий — цвет американцев, он ответил, что ему без разницы. Тем более, сказал он, на фотографии не будет видно, какой там цвет. Потому что она черно-белая. Кстати, ему очень шла форма. В ней он выглядел как настоящий солдат. Как человек, повидавший немало кошмаров и ужасов. Он стоял, прислонившись спиной к стене. Держа на плече бутафорскую винтовку.

Кассирша оказалась по совместительству и фотографом. Нам пришлось подождать, пока она подготовит свое оборудование. Установив штатив, она оглядела нас и сказала: