Персональный апокалипсис - Татьяна Коган

Мэдди всю ночь не смыкала глаз – Томми не вернулся к вечеру, как обещал, и она не на шутку обеспокоилась. В голову лезли глупые мысли, и с чего бы, спрашивается? Разве раньше не бывало такого, что муж задерживался? Мало ли какие у него дела? Может, устроился на дополнительную работу, а ей не сказал, чтобы не ловить в ее взглядах сочувствие? Или встретил старого знакомого и засиделся в баре до утра. Имел право. Он в последнее время и так света белого не видел, пахал за троих, – дома бы отдохнуть, так нет, дома свои проблемы. Тут у любого от напряжения психоз начнется, а Томми держался с достоинством, еще и ее, дуру плаксивую, утешал.

По какой бы причине Томас ни пришел ночевать, он сам объяснит, если посчитает нужным. Мэдди заставила себя лечь в постель, но просыпалась каждые полчаса, смотрела на часы, борясь с искушением позвонить. Меньше всего ей хотелось походить на женушек, достающих своих несчастных мужей чрезмерным контролем. Он почти никогда не заставлял ее волноваться – почти. Но и тогда после долгих уговоров Томми согласился завязать с криминалом, и с тех пор Мэдди безраздельно ему доверяла.

Рассудок подсказывал ей, что беспокойство беспочвенно, но поселившаяся внутри тревога игнорировала доводы разума. Около четырех утра Мэдди все-таки не выдержала и позвонила Томасу. Но его телефон был выключен.

Как объяснить эту темную, неотвратимую тоску, разворачивающуюся в сердце подобно проснувшейся змее? Она жалит, пожирает тебя изнутри, откусывая от живой плоти кусок за куском, прогрызая себе путь наружу, и каждое ее движение заставляет корчиться от нестерпимой боли. Мэдди показалось, что из ее легких вышибли весь воздух, а тягостное предчувствие, которое она так умело загоняла внутрь, внезапно переросло в отчетливую, бескомпромиссную уверенность: с Томми что-то случилось. Что-то очень, очень плохое.

«Нет, нет, это всего лишь приступ паники, вызванный расшатанными нервами, – убеждала себя Мэдди. – Нельзя позволять воображению перечеркивать здравый смысл».

Она сейчас чрезмерно чувствительна, встревожена состоянием дочери и поэтому реагирует неадекватно на сущие мелочи. Нужно вытереть сопли и взять волю в кулак. Завтра утром она проведает дочь и весь день проведет в салоне, делая стрижки и укладки.

Ночь за окном постепенно теряла насыщенность, уступая пасмурному утру. Рассветные сумерки вливались в окна, заполняя комнату неприветливой серостью. Мэдди решительно встала с кровати, надела спортивный костюм и прошлепала босиком в кухню. Холодный пол кусал стопы, она включила чайник и уселась на стул, поджав под себя ноги. Сейчас она поедет в больницу, и к тому моменту, как туда доберется, Томас уже будет дома и позвонит.

Но ни сегодня, ни на следующий день муж домой не пришел.

Крайтон косился на скованные наручниками запястья и не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Все это галлюцинация, игра больного воображения: эта пустая комната, где из мебели только железный стол и два стула, это широкое зеркало на стене, скрывающее наблюдателей по ту сторону стекла, этот самодовольный офицер, третий час ведущий допрос и не скрывающий ликования, – не каждый день посчастливится арестовать вооруженного грабителя на месте преступления. И сам он, Томас Крайтон, беспомощный, злой, отчаянно теряющий самообладание, – тоже вымысел.

– Сотрудничество существенно облегчит вашу участь, – в десятый раз повторил следователь, пытаясь придать голосу обманчивую доброжелательность. – Кто еще участвовал в нападении?

Томас метнул в него затравленный взгляд. Кто еще участвовал в нападении? Один такой длинноволосый, зовут Джон, фамилии не знаю. Еще трое, у которых известны только прозвища. Черт возьми, да что он может рассказать, не зная о них практически ничего? Навести на подвал? Джонни подлец и подонок, но не дурак. Уже наверняка замел следы и свалил из города, ищи его…

– Напрасно молчите, – офицер откинулся на спинку стула, вальяжно расставив ноги. – Один человек убит, второй в реанимации в критическом состоянии. Похищено больше полутора миллионов долларов, и вы – единственный подозреваемый. На оружии ваши отпечатки…

– Я не стрелял, – он подался вперед, наклонившись над столом. – Я уже объяснял, как было. Я не стрелял.

Следователь кивнул, мысленно изумившись настойчивости, с какой все без исключения уголовники стараются убедить окружающих в своей невиновности. Они столь глубоко уверены в собственной безгрешности, что порой даже детектор лжи признает их святость.

– Я хочу вам поверить. Но мне нужны хоть какие-то факты.

Его дочь умрет – вот единственный факт, который Томас мог предоставить следствию. Умрет по его вине. Несколько мгновений назад он практически достиг цели, почти прикоснулся к деньгам, благодаря которым мог спасти Тину. А теперь он не просто вернулся к началу, а отдалился от него на немыслимо далекое расстояние. Вероятно, он находился в шоковом состоянии и до конца не осознавал случившееся – и лишь поэтому все еще дышал, а не корчился в бессильных судорогах.

Закончив допрос, офицер отвел Крайтона в камеру временного содержания. Металлическая дверь лязгнула, оставив его наедине со своими мыслями. Томас сел на лавку, вцепившись в волосы дрожащими пальцами, и невидяще уставился на царапину на грязном полу.

Мэдди любила говорить, что все к лучшему. Кто другой попробовал бы его утешить подобной заезженной фразой, он бы ответил колкостью, а то и вовсе накостылял по шее. Но Мэдди не просто говорила, она искренне верила, и эта святая убежденность обезоруживала и заставляла хотя бы на секунду – на долю секунды – проникнуться этой утопической идеей и помечтать о нереальном, фантастическом мире, где все действительно случается к лучшему.