Эти опавшие листья - Олдос Хаксли

Подозреваю, эти вирши нравятся моей маме больше, чем все, что я написал с тех пор. Уверен, что отец, будь он еще жив, полностью бы с ней согласился. Впрочем, он так и остался до конца пылким поклонником лирики Вордсворта. «Прелюдию» он знал наизусть. Порой вдруг нарушал глубокую и почти священную тишину, которой так любил окружать себя, чтобы процитировать строфу или две. Эффект это всегда вызывало поразительный. Будто долго молчавший оракул неожиданно начал вещать.

Мне особенно живо вспоминается один случай, когда Вордсворт заставил папу нарушить свое обычное молчание. Это произошло на Пасху, когда мне исполнилось двенадцать лет. Мы отправились в отпуск на север Уэльса, отцу нравились прогулки по холмам, а иногда он даже позволял себе развлечься чем-то вроде альпинизма, если скала попадалась не слишком крутая и высокая. В тот год Пасха выдалась ранняя, весна запаздывала, и еще царило ненастье. Почти все холмы оставались под снежным покровом. В пасхальное воскресенье мой отец, для которого прогулка в горы приравнивалась к семейному посещению церкви, предложил подняться на вершину Сноудона. Мы отправились в путь рано. Был пронизывающий холод, завеса тумана скрывала виды на окрестности. Молча мы с трудом передвигались в снегу. Подобно пажу короля Венцеслава, я следовал за отцом, ступая там, где он уже продавил снег. Отец оборачивался и смотрел, не отстал ли я. В его русой бороде образовались мелкие сосульки. Хмуро улыбаясь, он наблюдал, как я пыхчу, пробираясь вперед и вставляя свои маленькие ножки в его громадные следы. Отец был крупным, рослым и широкоплечим, с лицом, украшенным вьющейся бородой, которое могло бы послужить моделью для древнегреческих бюстов всех этих зрелых красавцев – глав государств или философов. Стоя рядом с ним, я неизменно чувствовал себя мелким и незначительным. Когда я догонял отца, он с нежностью похлопывал меня по плечу своей огромной и тяжелой ладонью, а потом вновь поворачивался лицом к вершине и возобновлял подъем.

Солнце взошло, и туман рассеялся вместе с облаками. Мы наконец увидели небо. Яркие желтые столбы света гуляли по заснеженным склонам. Когда мы взошли на вершину, открылся вид на пейзаж внизу. Солнце сияло ярко, однако не давало тепла, небо оставалось бледным, далеким и холодным. Холмы сверкали, но их северные склоны покрывали синеватые или пурпурные тени. Совсем далеко на западе виднелся изрезанный скалами неровный берег, и с такой дистанции море казалось безмятежно спокойным – его серая поверхность протянулась до самого горизонта. Мы долго стояли на одном месте, в молчании созерцая потрясающий вид. Помню, в какой-то момент я украдкой бросил взгляд на отца. О чем он думал? Огромный и внушительный, отец стоял, опираясь на ледоруб, медленно поводя своими темными, но яркими глазами то в одну сторону, то в другую. И продолжал молчать. Я тоже не решался стать возмутителем тишины. Но затем он нарушил ее сам. Распрямившись, отец поднял ледоруб над головой величавым жестом и загнал острие глубоко в снег.

– Чертовски красиво! – произнес медленно он.

Больше отец не сказал ни слова. В молчании мы по своим следам стали возвращаться в отель. Но я догадывался, что у отца остались в запасе еще слова. На полпути с вершины я чуть не вздрогнул и даже немного встревожился, когда он внезапно снова заговорил:

– «Я теперь не так природу вижу, как порой бездумной юности, но часто слышу чуть слышную мелодию людскую печальную, без грубости, но в силах смирять и подчинять. Я ощущаю присутствие, палящее восторгом, высоких мыслей благостное чувство чего-то, проникающего вглубь, чье обиталище – лучи заката, и океан, и животворный воздух, и небо синее, и ум людской»^[15].

Я слушал его, испытывая нечто, похожее на страх. Странные фразы (я тогда понятия не имел, что их сочинил Вордсворт) необычайным образом, магическим эхом отражались, вибрировали в моем сознании. Это действительно звучало гласом оракула, божественным откровением. А отец замолчал так же резко, как и начал декламировать. Слова повисли в пустоте окружавшей нас торжественной тишины. Мы двинулись дальше. Отец ничего не говорил, пока мы не добрались до отеля. Там, принюхавшись к морозному воздуху, он заметил тоном глубочайшего довольства:

– Это же лук! – И добавил: – Жареный.

«Благостное чувство чего-то, проникающего вглубь». С того дня эти слова, произнесенные гулким голосом отца, порой будоражили мой ум. И мне потребовалось немало времени, чтобы понять: в них содержалось так же мало смысла, как в обыкновенной икоте. Вот вам образец огромного вреда, который наносит слишком раннее приобщение к поэзии.

Зато мой отец, никогда не предпринимавший попыток избавиться от предубеждений, внушенных ему в детстве, продолжал до конца оставаться апологетом поэзии Вордсворта. И потому, боюсь, он, несомненно, тоже отдал бы предпочтение моим детским стишкам о жаворонке всем более поздним и сложным поэтическим опытам. Но насколько компетентным сочинителем мне удалось стать! Я настаиваю на этом, потому что по отношению ко мне подобное утверждение оправдано. Хотя, конечно же, оно не имеет ни малейшего значения. Пусть жаворонок остается моим непревзойденным шедевром! Не важно. Но все же я настаиваю. Настаиваю…