Свободная ладья - Гамаюнов Игорь

А спустя несколько дней Анна, укладывая Витьку спать, обнаружила на его груди россыпь синяков. Стала допытываться: подрался? С кем? Ни с кем не дрался, утверждал он. Избили? За что? Нет, никто не бил. Да, под клёном с ребятами топтался, они воробьёв стреляли из рогаток, а он смотрел. Воробьёв (признался) жалко, они, падая, трепыхались, умирали прямо в руках, самому больно было. Ты что, тоже брал их в руки? Да, брал.

Наутро Семён пошёл к мальчишкам под клён, но ничего нового не узнал. Решил – надо немедленно показать Виктора врачу. Куда-то ходил, выяснял – к какому именно. Наконец выяснил. Повели сына вместе. Врачом этим оказался высохший, похожий на журавля старик профессор, начинавший свою практику в дореволюционной Бессарабии, когда главная улица Кишинёва ещё называлась именем русского царя – Александровской. Осмотрев Витьку, профессор отправил его в коридор и, вперив в родителей сверлящий взгляд, проговорил:

– Такие долго не живут – слишком впечатлителен. – Объяснил медленно, словно нехотя: – Мальчишка, видимо, воображал себя подбитым воробьём, когда брал птиц в руки. Или когда видел, как они после удара падали. Это называется эмпатией. – Доктор с сомнением всмотрелся в лица сидящих перед ним – поймут ли? – Нет, не болезнь, а свойство характера. Может быть, с возрастом оно ослабнет.

– Но что нам-то делать?

– Вам? – раздражённо колыхнулся доктор. – Вы кто по специальности? Учитель? Ах учитель! Должны и без меня знать ответ: беречь ребёнка. Душу его беречь.

Анна, щёлкнув замком сумки, достала платок, потянулась к повлажневшим глазам. Семён подавленно молчал.

– Вы где работаете? – смягчился профессор. – Без работы пока? Странно. У меня приятель здесь, во вновь созданном Министерстве образования служит, так вот он жалуется на незаполненные вакансии. Хотите, я дам его телефон? Позвоните, сославшись на меня…

4 Погреб под окном

Но только через день, после напоминания Анны, удосужился Семён, ни на что не надеясь, позвонить в министерство. Его попросили прийти немедленно. А вернулся он оттуда с лихорадочно блуждающим взглядом: ему предложили поработать, нет, не в школе, а в самом министерстве – в должности инспектора русскоязычных школ юга Молдавии. Пока – временно, а потом – «видно будет».

Даже суровый кадровик, к которому Семёна тут же отвели, понимающе кивнул, узнав о его «пятне в биографии». И спросил: «Документы с собой?»

Это было везенье.

Но и им Семён был словно придавлен. Сомневался: надолго ли? Приезжал из командировок с рассказами о том, какая там, в южных сёлах, где живут болгары и гагаузы, спокойная жизнь. Здесь, в Кишинёве, его угнетало всё – булыжные мостовые, разноязыкая речь, хлеб по карточкам, министерские совещания.

И общение с сыном тяготило его – не знал, о чём с ним говорить. Рассказывать о своих мытарствах? А надо ли? И каким будет результат? Опять – синяки на теле? Повело его как-то в воспоминания о саратовской жизни, о той, давней, в которой у него, пятилетнего, в крепком хозяйстве его деда был свой жеребёнок, ставший ладным конём – сколько вёрст отмахал на нём по ковыльным степям мальчишка Сенька!.. Но ведь вместе со всем этим нужно рассказывать и о том, как разорили семью его деда в тридцатые годы. А это – комок в горле, и – слёзы застилают глаза.

Нет, лучше промолчать.

Так, молча, он приходил в обеденный перерыв из министерства, молча разогревал еду, усаживался с Витькой за стол. «Мать что, опять с собой только бутерброд взяла?» – спрашивал, зная, что ей далеко добираться до работы. Перед уходом вытаскивал из портфеля книжку с картинками, отдавал Витьке: «Развлекайся тут». Витька снимал с подоконника газету с сухарями, перетаскивая её на обеденный стол, устраивался на освобождённом месте поудобнее – здесь, листая книги, он обычно ждал родителей.

…В тот памятный всему городу летний день Витьке почему-то не хотелось на подоконник. Он томился – то выходил во двор (но ему и под клён, к мальчишкам, не хотелось), то возвращался. Смотрел, как собирается отец, укладывая в портфель какие-то бумаги. Спрашивал, а нельзя ли и ему с ним.

– Нечего тебе там делать, – сердился отец.

На улице палил полдневный зной; истомлённые им, умолкли в листве клёна уцелевшие воробьи. А в голове Витьки начинал гудеть улей и звенели маленькие молоточки, о чём-то предупреждая.

– Гроза, что ли, собирается? – сказал отец, уходя.

Но сын догнал его посреди двора, вцепился в ручку портфеля:

– Я с тобой!

Отец пытался отцепить его руку, стыдил:

– Что ты как маленький, вон мальчишки над тобой смеются!

– Пусть смеются!

Наконец сдался, сердитый.

Мимо цыганского стойбища и поредевшей сейчас толкучки они вышли на главную улицу. Пересекли её. И в узком тенистом переулке поднялись на второй этаж старинного особняка.

Отец оставил Виктора в комнате, где стрекотали две пишущие машинки, и две женщины, одна высокая и полная, другая маленькая, со взбитой седой причёской, усадив его на стул, опять-таки у подоконника, дали ему букварь на молдавском языке.

Там, у окна, через какое-то время Виктор увидел надвинувшуюся из-за соседних крыш лиловую тьму, ветвисто сверкнувшую жирную молнию, услышал треск и грохот. В доме напротив захлопнуло ветром растворённое настежь окно, посыпались стёкла.

Высокая женщина оттащила Витьку от подоконника, закрыла форточку, сказав, что, кажется, сейчас начнётся. Что именно, не сказала, но Витька понял: ожидается необычное. Заглянул отец и, кивнув ему, исчез. Слышно было, как по коридору бегают встревоженные люди.

И ещё через минуту на деревья и крыши упал ливень с градом. Ледяные шарики срывали листву с деревьев, прыгали по мостовой, грохотали по крышам артиллерийской канонадой.

Как долго длилось всё это, Витька не помнит – голова его по-прежнему гудела ульем и сердце колотилось где-то в горле. Он вытягивал шею, пытаясь разглядеть в окно, к которому его не подпускали, что же там происходит, но видел лишь сквозь запотевшее стекло потоки воды, и казалось ему, что улица стала рекой.

На самом деле так оно и было: улицы Кишинёва превратились в реки, катившие мусор и грязь с верхнего города вниз, к вокзалу. Они размывали булыжную мостовую, выворачивали с корнем деревья, сносили деревянные пристройки и, подмывая фундаменты, обрушивали стены старых, ещё купеческой постройки, домов.

Ливень шёл так долго, что Витьке стало казаться – это навсегда. Когда же наконец он стих, превратившись в мелкий сеющий дождь, Семён посадил сына к себе на спину. Женщины помогли ему накинуть сверху плащ с капюшоном, и он побрёл по воде – то по щиколотку, то по колено – мимо застрявших, захлебнувшихся посреди главной улицы автомобилей, мимо цыганского стойбища, где маленькие тёмные фигурки, что-то пронзительно крича, копошились в рухнувших шатрах, мимо хлебного магазина с разбитой градом витриной. Витька, висевший у отца на спине, слышал, как тяжело он дышит, хотел пойти своими ногами, но отец твердил, хрипя пересохшим горлом: