Географ глобус пропил - Алексей Иванов

Четко поворачиваясь, знаменная группа по периметру обошла зал и заняла свое место.

— Вольно! — скомандовала старшая пионервожатая. — В знак памяти!.. О Леониде Ильиче!.. Брежневе!.. Объявляется!.. Минута!.. Молчания!.. Смирно!.. Флаги склонить!..

Барабаны вновь затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь до самого пола.

Некоторое время длилась тишина.

— Вольно, — сказала Чернова.

— Ребята! — снова выступила директриса. — Вся наша страна замерла от горя. Ушел из жизни выдающийся человек. Со всех сторон Советского Союза в Москву…

«Начинается…» — со скукой подумал Витька.

* * *

Домой после митинга он возвращался с Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно от тяжелых туч над городом. То и дело из окон доносилась траурная музыка. Она же играла по трансляции на заводе, долетая до слуха неровными волнами.

— Не знаешь, во сколько по телику похороны? — спросил Витька.

— Не-а. Что, смотреть будешь?

Витька пожал плечами.

— Историческое событие ведь, — сказал он. — Даже президент американский приезжает…

— Интересно, надолго ли?.. — вдруг задумался Будкин.

— Не знаю. А что?

— Так… Пока он здесь, они атомную войну-то не начнут… — тихо сказал Будкин.

Расставшись с Будкиным у подъезда, Витька поднялся к себе. Школьную форму он расстелил по родительской кровати — так он делал всегда, когда родители были в командировке. Лень было возиться с неудобными плечиками. Витька подогрел себе обед и съел его прямо из кастрюли.

На душе было очень тоскливо. Витька убрал посуду в мойку, прошелся по квартире, лег на диван, полежал — не спалось. За окном тянулся бесцветный день. Витька перебрал пластинки — нет, включать проигрыватель тоже не хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радио играла музыка.

Витька выволок из-под шкафа большую доску, на которой из пластилина была вылеплена крепость. Витька посидел, расставляя на стенах и башнях пластилиновых воинов со щитами и мечами из зубьев от расчески, поправил погнувшуюся лесенку, вздохнул и задвинул крепость обратно.

Потом он достал из ящика своего письменного стола пугач из согнутой медной трубки и совсем было собрался расточить его напильником, даже принес табуретку и расстелил на полу газету, но опять передумал и все убрал.

Из-под кучи тетрадей он вытянул мятый листок пришедшего позавчера письма от Гали Поповой. С Галей Витька летом познакомился в пионерском лагере и теперь переписывался. Вместе с листком выпала фотография Гали. Витька внимательно посмотрел на Галино лицо и, перевернув фотографию, перечел надпись на обороте:

«Что пожелать тебе — не знаю.

Ты только начинаешь жить.

От всей души тебе желаю

С хорошей девочкой дружить.

Если встретиться нам не придется,

Ведь дорога у нас не одна,

Пусть на память тебе остается

Неподвижная подпись моя».

Один миг Витька уже хотел сесть за ответное письмо Гале, но так и не сел. Он пошел к книжному шкафу и остановился, уткнувшись лбом в стекло. Собрания сочинений он находил невероятно скучными. На прочих корешках он задерживался, но отвергал их один за другим. И наконец он увидел. Он долго раздумывал, но не отказался. Отодвинув стекло, он достал книжку в блестящих обложках, лег на пол, положив ее перед собой, и стал читать. Книга называлась: «Л. И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

* * *

Витька читал до половины пятого, а к пяти собрался и пошел в школу. Двери там были уже заперты. Витька долго ломился в них и бренчал засовом, пока в окошко изнутри не забарабанила уборщица и знаками не велела ему убираться.

Помятуя о просьбе военрука, Витька обогнул школу и через открытый вход в тир беспрепятственно проник внутрь. По безлюдным коридорам он прошел к комнате Совета дружины и без стука приоткрыл дверь. В дружинной за длинным столом сидели и пили чай с пряниками старшая пионервожатая Наташа Чернова, Таня Ракитина, Лена Коровина, Лариса Смирнова, Андрей Безгодов, Люба Артемова, Леночка Анфимова и Колесников.

— Можно войти? — улыбаясь спросил Витька.

— А, Служкин, — узнала его Чернова. — Можно.

Витька вошел.

— Салют отдай, — ревниво напомнили ему. — Здесь знамя.

— А я без галстука, — пояснил Витька, расстегнул куртку и показал грудь.

— Вообще-то без галстука заходить не положено… — неопределенно сказала Чернова. — Ну ладно. Садись с нами чай пить.

Витька сел с краешку. Ему было очень неловко. За его спиной находилась дырявая скамейка со знаменами дружины и отрядов, а заодно и со знаменем комсомольской организации школы, и с флажками октябрятских групп. Рядом стояли барабаны. В шкафах лежали рулоны ватмана и стенгазет, коробки с красками, разодранные книжки, некомплектные журналы. Сверху раструбами вниз стояли горны. В простенке между окнами на обитой красной тканью тумбе возвышался бюст Ленина-ребенка. На стенах пестрели грамоты, вымпелы, плакаты, портреты, листы с правилами и клятвами.

— Чего приперся? — спросил Колесников, и все, включая Витьку, засмеялись.

— Узнать, берете меня в звено барабанщиков или как, — сказал Витька.

— Ну знаешь, Витя, сейчас, наверное, точно сказать мы тебе не сможем, — произнесла Чернова. — Ну, ребята, как вы сами решите: можно ли его взять?.. Кстати, вот послушайте, Петров мне вчера дал стихотворение, которое Служкин сочинил про него, когда ему родители подарили на день рождения часы с микрокалькулятором… — Чернова порылась в своей сумке.

— Петров, о юное созданье,

Ты шмотник, ты дурак, ты жлоб.

Хоть носишь ты часы с микрокалькулятором в кармане,

Они тебе ума не придают.

И если вдруг война начнется

И немец подлый к нам придет,

Ты будешь шмотки перетаскивать,

Пока тя родина зовет.

И будешь проклят ты народом

На веки вечные свои,

И сдохнешь, как свинья, ты под забором

С часами с микрокалькулятором в руке.

В Совете дружины все хохотали. Витька сидел скромный и гордый.

— Ну вот как его можно брать, Натка? — смеясь, спросила Смирнова. — У него все хи-хи да ха-ха, никакой серьезности. Как ему можно поручать?

— У него все время какие-нибудь шуточки, — добавила Ракитина. — Он нас опозорит, он ненадежный.

— Он все делает по-своему, — сказала Артемова. — Его нельзя заставить что-нибудь сделать. И еще врет, и критики не любит.