Расстояние между мной и черешневым деревом - Паола Перетти

– Смотри, сколько цветков на черешне, Мафальда.

Я иду в школу, а папа крепко держит меня за руку. Я смотрю на черешню и стараюсь думать о цветках. Об этом рассказывала Равина, которая умеет хорошо медитировать. Нужно думать сильно-пресильно, изо всех сил. Это значит «медитировать над черешней».

На самом деле мы еще слишком далеко. Иногда папа может сказать: «Ты это видела? Посмотри» – и так далее, и мне его немного жаль, потому что он хочет что-то мне показать, а я молчу в ответ, и тогда он понимает, что снова забылся, и становится очень грустным. Кажется, он хочет попросить у меня прощения. «Подожди, давай подойдем поближе», – отвечаю я, и тогда и ко мне, и к папе возвращается хорошее настроение.

Однако с недавнего времени этот трюк не работает, потому что я не могу разглядеть почти ничего, что показывает папа, даже когда мы подходим очень близко.

Сегодня на черешне должны раскрыться первые весенние цветочки. Равина советовала мне закрыть глаза и глубоко вдохнуть – так я и делаю. Ноздри сразу же чувствуют холод, но, как только ветер доносит до меня запах черешни, я понимаю: пришла весна. Моя весна пахнет бабушкиными конфетами с начинкой из ревеня, полевыми цветами – не теми, что продаются в киосках и от которых пахнет кладбищем, а настоящими, которые растут в полях и в садах аккуратных старушек.

Пора начинать считать: кажется, я уже вижу что-то большое, напоминающее дерево. Здание школы скрыто от меня серым пятном, но я уверена, что в школьном дворе меня ждет мое дерево, покрытое цветами. Я их прекрасно помню: они как маленькие шарики, похожи на тысячи белых мотыльков, присевших на макушку великану, проснувшемуся после зимней спячки.

В общем, хоть я и не уверена, что вижу дерево, я считаю про себя: раз, два, три… Чем ближе мы подходим к школе, тем сильнее становится нежный и свежий весенний запах с нотками карамели. Весна, словно милая улыбающаяся девушка, окутывает мое лицо и волосы шелковым голубым шарфом. Один локон выбивается и щекочет нос, но я терплю, считаю шаги и дохожу до пятидесяти двух. Осталось двадцать шесть метров. Даже меньше: ведь я немного сжульничала – не разглядела дерево, а представила. Ну и что! Это почти то же самое, что увидеть.

Нужно хорошо все обдумать. Равина сказала, очень важно быть честным с собой. Хоть я и не совсем понимаю, что это значит, но думаю, что правда – это главное в жизни. Нельзя обманывать даже в мыслях.

Я смотрю в землю и думаю о правде и лжи, как вдруг слышу слабый свист, который заставляет меня поднять голову и посмотреть в сторону школы. Кажется, это Эстелла, вот только свистит она не так громко и не так длинно. Я отпускаю папину руку и бегу к воротам мимо своего дерева. Я чувствую свежесть мокрой коры, даже не касаясь ее руками.

– Эстелла! Ты вернулась!

– Да!

Подняться по ступенькам в школе для меня совсем не сложно – это так же просто, как дома; но вдруг я чувствую, что рядом совсем никого: ни папы, ни Эстеллы, – и сбиваюсь со счета. Всего семнадцать ступенек, и обычно я даже перескакиваю через одну, кроме самой первой, потому что так удобнее, а иначе остается одна наверху, и от этого ноги заплетаются.

В общем, школьной лестницы я обычно не боюсь. Однажды я случайно забыла очки у мамы в машине и бабушка принесла мне их только ко второму уроку, но мне было совсем не страшно. А вот сегодня я испугалась. И хотя я прекрасно помнила, какой высоты каждая ступенька и как нужно поставить ногу, мне вдруг показалось, что тело обо всем забыло и что подо мной не ступеньки, а бурлящая лава, полная крокодилов, так что я вот-вот упаду, сварюсь и меня съедят. Я почувствовала, что теряю равновесие и падаю на спину. Даже вскрикнуть не успела.

Неприятно чувствовать, что ты вот-вот упадешь в темноту. Но все-таки я не упала. Меня подхватили руки Эстеллы, и я неловко приземлилась на верхней, самой высокой ступеньке, где и стояла Эстелла. Я уткнулась очками и носом в ее надушенную блузку и замерла. Впервые мы стояли вот так, обнявшись. Мама часто меня обнимает, и бабушка тоже любила меня обнимать и приподнимать на руках, хотя они у нее были больные. Но в объятиях Эстеллы чувствовалось что-то другое.

У мамы очень мягкие руки, и, когда она меня обнимает, я лежу на ней, как на подушке. И с бабушкой я чувствовала тоже самое. Она была вся мягкая, как тесто. Но там, где у мамы и бабушки была мягкая подушка, я чувствую у Эстеллы лишь пустоту и слышу стук сердца: тук-тук-тук!