Душа моя Павел - Алексей Варламов

– Не боишься? Мальчонка-то хорошенький, хоть и лопушок.

Роман чертыхнулся. Он был зол после ненужного ночного гулянья с Маруськой, которая сама его увлекла, и он зачем-то согласился покатать ее на лошади и сам не понял, как оказался на жесткой больничной койке. Он был зол после драки с Непомилуевым, о которой рано или поздно всем станет известно: не сам пупс, так Маруська проболтается, а скорее всего, уже проболталась, и Роме казалось, что девчонки насмешливо шепчутся за его спиной. И вопрос этот нелепый задали не просто так, а потому что все уже всё знали. И эта парочка, не замечающая чужих глаз и навостренных ушей – хотя не замечал-то только Павлик, Алена же всё видела и как будто напоказ от пупса не отходила, – его не столько злила и раздражала, сколько усиливала гнетущее чувство, что он уже раскрыт и всё делается Аленой намеренно, напоказ.

Бригадир не был склонен к самокопанию, но тут на него напало самоедское настроение, и вместо того чтобы гордиться победой: «Ах, какую ты девку отхватил», – шептала ему Маруся, обхватив его полуголыми руками в холодном, пахнущем лекарствами лазарете, – Рома Богач мрачно думал о том, что он оказался тряпкой, и ощущение у него было такое, будто не он отхватил Маруську, но она его. «В сущности, я сам повел себя как баба, – вынес он себе приговор, но тотчас же сочинил и оправдание: – Но не виноват же я, что они сами ко мне липнут». Однако легче ему от этого не стало: чем больше Богач себя оправдывал, тем яростнее корил, а чем сильнее корил, тем живее оправдывал и как разорвать этот заколдованный круг не знал; как вести себя дальше, было тем более непонятно: то ли с Маруськой расстаться от греха подальше, то ли ходить иногда ночами в этот чертов медпункт. Всю свою злобу Роман выплеснул сначала на Кавку, и повар счастливо обомлел, слушая его ругань, а потом на Лешу Бешеного. Если обычно после всех споров и распрей, незакрытых нарядов и счетов он шел с бригадиром на мировую и вечером они усаживались пить, решая все вопросы за бутылкой, то на этот раз Богач взвился. Леша в очередной раз пригрозил Роману, что поле не примет, и потребовал вторичный подбор. Это была скучная, малооплачиваемая работа, и делать ее никому не хотелось. Два бригадира – студенческий и совхозный – стояли посреди земли и на виду у всех пререкались.

– Да если сейчас дождь пройдет, тут картофеля на пять телег из-под земли повылазит. И это всё под снег должно уйти? Ты понимаешь, что у меня на столе лежит директива из райкома оставить вас здесь до середины ноября?

– Брехня, – сказал Богач лениво, хотя внутри у него всё дрожало.

– Брехня или нет, но у тебя, Рома, большая будет скоро проблема, – пообещал Леша Бешеный. – В прошлые годы это поле за три недели убирали, а ты за месяц и половины не сделал.

– В прошлые годы такого урожая не было.

– Плохому танцору, Бога́ч…

– Бо́гач я, – ударяя на первый слог, яростно сказал Роман.

– Жалко, – опечалился Бешеный. – Бога́ч мне нравился больше. Потому как ежели бы ты был богачом, то платил бы из своего кармана своим бездельникам, которые больше проедают и народ в Анастасьине шкодством возмущают, чем урожай собирают.

– Кого они возмущают? Значит, так, слушай сюда. Ты меня, мужик, достал. Я тебя сколько раз просил: не доставай. А ты достал. И все вы меня достали. Пока мои шкодливые студенты плохо убирают совхозную картошку, твои жлобы-совхозники вообще ни черта не делают: бабы своими огородами занимаются, а мужики на лавочках курят. Завтра я пройду с утра по деревне, буду заходить во все дома и если увижу хотя бы одного человека в избе или на подворье, то уведу с поля своих людей. Всех до одного. И то же самое будет в центральной усадьбе.

– Какой же ты дурак! – вздохнул Леша. – Они не обязаны убирать поле.

– Почему?

– Потому что они рабочие и у них другая работа.

– Да какая у них, на хрен, работа? – взбеленился Богач. – Полсовхоза в конторе сидят, штаны протирают! А мы за них за всех пахать должны?

– Вы помогать деревне приехали, – пожал плечами Бешеный и зевнул.

– А объясни-ка мне, милый друг, – спросил вдруг Роман задушевным голосом. – Вот там дорога проходит, видишь? Справа поле совхозное, слева колхозное. Так?

– И что?

– Скажи на милость, почему колхоз обходится без студентов, а вы без нас ничего сделать не можете? Почему там с полем несколько человек справляется, а здесь целый факультет нужен? Почему там никто не погонит в сырое поле комбайны, а спокойно подождут хорошей погоды, а вы погнали, поломали и до сих пор починить не можете?

– Политэкономию, студент, учить надо, – ответил Леша Бешеный. – Они на себя работают, мы на дядю.

– А что же вы тогда колхоз не затеете?

– А зачем? Мы люди государственные. Но я тебе по дружбе одну вещь скажу: ни один, даже самый никудышный председатель твоих расфигаев на пушечный выстрел к своему урожаю не подпустит. А уж чтобы поле такое принять…

– Мне с тобой базарить некогда, – оборвал его Богач. – Поле не примешь – доложу в райком. А заодно про антисоветские разговоры сообщу, и ты положишь на стол партбилет, понял?

– Так ведь и ты, голуба, положишь, – ответил Леша Бешеный вкрадчиво и потер несуществующий нос. – Только меня даже с бригадиров снимать не станут, потому что никто на эту собачью работу не пойдет. А ты из своего университета в два счета вылетишь и вместо партийного на всю жизнь волчий билет получишь.

– Не твое дело! – затрясся Рома. – Я не пропаду. А будешь приставать ко мне со своими мудацкими нормами, я тебе выставлю ответные претензии.

– Ну и какие у тебя ко мне претензии?