Персики для месье кюре - Джоанн Харрис

— Значит, ты думаешь, Карим, что тебе удалось обмануть Аллаха?

Я не сразу узнала этот голос; он донесся откуда-то из задних рядов и показался мне лишь отдаленно знакомым. Это был сильный, властный голос, какой-то очень мужской, и он был исполнен сдержанного гнева. Сперва я решила, что это Саид, но Саид по-прежнему стоял у задних дверей спортзала и молчал. У него был вид человек, которого силой заставили проснуться и он никак не может поверить в происходящее. Лицо его как-то странно блестело — может, от слез?

Я не выдержала и обернулась. К своему удивлению, я увидела старого Маджуби. Но это был совсем не тот старик, с которым я говорила в доме Аль-Джербы. Это был совершенно иной, преобразившийся Маджуби; Маджуби, обретший новые силы и вновь возродившийся к жизни. Он неторопливо подошел к настилу, и толпа расступалась, давая ему пройти.

— Есть одна история, и некоторым из вас она, возможно, известна, — сказал он своим новым, неотра-зимым голосом, заставлявшим внимать всему, что он скажет. — Однажды учитель и его ученик отправились странствовать вместе, и случилось им оказаться на берегу вздувшейся от паводка реки. И увидели они, что там стоит молодая женщина и никак не может в одиночку переправиться через бурный поток. Учитель без лишних слов подхватил женщину на руки и перенес на другой берег. Потом они двинулись дальше и прошли немало миль, прежде чем ученик решился спросить: «Скажи, учитель, почему ты помог той женщине? Ведь она была совершенно одна и никто ее не сопровождал. К тому же она была молода и красива. Ты, конечно же, поступил неправильно. Ведь она могла попытаться соблазнить тебя! И все-таки ты, не раздумывая, взял ее на руки и перенес через реку. Почему же ты так поступил?» Учитель улыбнулся и ответил: «Я всего лишь перенес ее через реку. А вот ты до сих пор несешь ее в своей душе».

Когда старый Маджуби завершил свою притчу, вокруг стояла полная тишина, и лица всех присутствующих были повернуты к нему. Я заметила, как смотрят на него Поль Мюска, по-прежнему пепельно-бледный, Каро Клермон и Луи Ашрон. А Саид Маджуби и вовсе выглядел так, словно перенес тяжелый инсульт и теперь разбит параличом.

Первым заговорил Карим, но голос его звучал гораздо тише, чем прежде, и впервые за все это время я заметила в цветах его ауры признаки неуверенности.

— Отойди от меня, старик, — сказал он, но Мухаммед Маджуби сделал еще шаг по направлению к нему. — Я сказал, отойди! Это война. Это священный джихад.

Но Маджуби сделал еще шаг и спросил:

— Война против женщин и детей?

— Война с аморальностью! — Теперь голос Карима вновь звучал резко и как-то скрипуче. — Война с той ядовитой дрянью, которая грозит заразить всех нас! Посмотри на себя, старый дуралей! Ты не видишь даже того, что творится у тебя под носом. Ты понятия не имеешь, что именно нужно сделать! Аллаху Акбар…

И с этими словами он ткнул зажигалкой Дуа прямо в лицо. Послышался щелчок, потом разом ухнуло взметнувшееся пламя, а потом все произошло как-то очень быстро, почти одновременно.

Толпа дружно охнула, когда правая рука Карима вдруг расцвела ярким пламенем и следом вспыхнула абайя девочки. Дуа пронзительно закричала, и на какую-то долю секунды в дрожащем мареве я успела увидеть лицо Карима и поняла, что его полубезумный взгляд вдруг прояснился и теперь это взгляд человека, который вдруг, в последнюю секунду, что-то понял; и тут пламя бросилось ему в лицо, из голубого став желтым, но я заметила странную фигуру в черном, словно летевшую по воздуху с яростной неудержимостью выпущенной из лука стрелы. Это была Инес в развевающейся черной абайе, похожей на распростертые крылья. Широко раскинув в стороны руки, она налетела на Карима и Дуа и крепко обняла их обоих, уже охваченных пламенем.

Карим явно не ожидал ничего подобного; он шарахнулся в сторону, по-прежнему одной рукой прижимая к себе Дуа, и налетел на балюстраду. Старое дерево — смолистая сосна, выбеленная двумя веками жаркого солнца и затяжных дождей, — оказалось слишком хрупким, а сила удара — достаточно большой, и все трое, оставляя за собой куски горящего тряпья и дымный след, рухнули прямо в бурный поток.

Почти в ту же минуту в реку нырнул еще один человек. Одним изящным движением перелетев через балюстраду, он ушел под воду столь же гладко и бесшумно, как речная птица. Я едва успела увидеть на лету его рыжую шевелюру и окликнуть по имени…

— Ру!

Но он уже исчез в воде.

Мы подбежали к балюстраде. Несколько мгновений на поверхности воды не было видно ничего, кроме кусков обгорелой абайи, принадлежавшей Дуа. Затем вода словно взорвалась, в ней яркой вспышкой мелькнула рыжая голова, затем какое-то неясное бледное пятно, и вскоре мы увидели, как Ру плывет к берегу, а Дуа крепко обнимает его за шею…

Позже мы обнаружили, что как раз ее развалившая-ся на куски абайя и приняла на себя большую часть огня; даже камиза на девочке оказалась целехонька, даже волосы обгорели совсем чуть-чуть. Ру почти сразу же снова нырнул, надеясь отыскать еще кого-нибудь, но Инес и ее сын исчезли.