Персики для месье кюре - Джоанн Харрис

Мы с Ру шли впереди. Инес следовала за нами. Жозефина тоже не отставала; они с Захрой еще и постарались не допустить, чтобы в зал ворвалась разом вся толпа. Я слышала, как снаружи доносится протестующий голос Оми:

— Э, меня-то пропустите? Такого и в Болливуде не увидишь!

Я повернулась к Саиду:

— Где Карим?

— Он вышел через заднюю дверь. Ваш священник в подвале.

Я вопросительно посмотрела на Ру.

— Ты забери Рейно, — распорядился он. — А я пойду искать Карима.

Суббота, 28 августа, 11:45 утра

Подвал был затоплен, стоял сильный запах гнили, мокрой штукатурки и реки. Свет туда почти не проникал. У дальней стены на груде пустых клетей стоял Рейно, как потерпевший кораблекрушение моряк на жалком островке посреди океана: на лице следы невнятного страха, руки простерты, словно в мольбе.

Когда он наконец понял, кто мы такие, то спрыгнул прямо в воду — там ему было уже по грудь — и стал медленно продвигаться к нам. Шел он так, словно сил у него совсем не осталось, и одной рукой все прикрывал глаза от яркого света. Он выглядел как человек, пребывающий во власти мучительного ночного кошмара, такого яркого и цепкого, что страшно проснуться и больше уже не смеешь поверить, что сможешь снова открыть глаза.

— Скорей! — проскрежетал он сорванным голосом, едва добравшись до лестницы. Под воду не ушли только две верхние ступеньки. У Рейно еще хватило сил подняться почти до середины лестницы, потом он споткнулся и упал. Жозефина тут же подхватила его под одну руку, я — под другую, и мы вместе втащили его наверх и поставили на ноги.

— Скорей… — повторил он.

— Теперь все будет хорошо, — попыталась я успокоить его, — и вы вскоре обязательно поправитесь…

Но, если честно, выглядел Рейно далеко не лучшим образом: смертельно-бледный, с заросшим трехдневной щетиной лицом, он мучительно щурился, явно страдая от слишком яркого света; дыхание, жесткое, прерывистое, с хрипом вырывалось у него из груди. Он вдруг сильно закашлялся и даже пополам согнулся, пытаясь отдышаться.

— Вы не понимаете, — сказал он, глядя на меня, — там мальчик, сын Жозефины! И девочка, дочь Инес Беншарки…

Новый приступ кашля заставил его умолкнуть, и он, тщетно пытаясь нормально вздохнуть, стал, яростно жестикулируя, показывать куда-то за решетку.

— Что там такое, Франсис? В чем дело?

Собравшись с силами, он снова попытался объяснить. На этот раз даже голос его звучал громче.

— Карим схватил девочку. В переулке. Пилу пытался ему помешать. По-моему, Карим сильно его ударил…

Рейно махнул рукой в сторону дальней стены, и я поняла: он имеет в виду тот узкий проход, что тянется от бульвара к берегу реки. Я хорошо знала это место: именно здесь, по утверждениям Майи, жил ее джинн…

А Инес уже выбежала за дверь, которая вела к дощатому настилу на берегу. Жозефина хотела броситься следом за ней, но, выпустив руку Рейно, увидела, что он снова упал на колени, и остановилась в нерешительности.

— Франсис…

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Не тратьте времени зря! Постарайтесь найти мальчика!

И тут все мы услышали пронзительный крик.

Суббота, 28 августа, 11:45 утра

Мои глаза совсем отвыкли от света. Даже тусклый свет одинокой лампочки в коридоре казался слепящим, как полуденное солнце. Я прикрыл глаза ладонью, но все равно ощущение было такое, словно я смотрю прямо в глаз Господень. И на фоне этого ослепительного света я с трудом различил три темные фигуры — точно три зубца неведомой короны, окутанной ярким светом…

Я узнал Вианн и Жозефину. Но кто третья? Возможно ли, что это Инес? Светящийся нимб затмевал черты ее лица, и я не мог понять, кто она. А ее длинные одежды были удивительно похожи на сложенные крылья. Может, передо мной был ангел? Но как бы мне ни хотелось поверить в возможность божественного вмешательства, сейчас у меня просто не было времени думать об этом. Я ухитрился как-то объяснить им, что произошло, — по крайней мере, сказал достаточно, чтобы они поняли: Карим представляет собой огромную опасность, и надо спешить. Все три женщины тут же бросились бежать, надеясь помешать ему — ах, отец, я очень надеюсь, что они успеют! Меня, правда, они так и бросили на верхней ступеньке лестницы, и я так и не смог вытащить нижнюю половину туловища из воды.

Похоже, я истратил все свои силы без остатка; возможно, какая-то часть моей души попросту хотела умереть. Но ведь это же Ланскне — а Ланскне, как и Господь Бог, не мог позволить мне уйти слишком рано.

Снаружи вновь послышались тревожные крики, явно доносившиеся с берега реки. Что там еще такое? Я попытался втащить себя на верхнюю ступеньку; потом ухитрился даже встать, цепляясь за дверь, однако ноги больше не желали меня слушаться, и голова кружилась совершенно невыносимо, и глаза жгло, как огнем. Вдруг в коридоре послышались шаги, потом какие-то громкие восклицания на арабском языке — как раз такие звуки, по-моему, и издает кит, выныривая на поверхность вод…

Свет был по-прежнему слишком ярок для моих глаз. Единственное, что я смог разглядеть, это полы их одежды и их обувь — сандалии, шлепанцы, мокасины. Это были ноги моих врагов. И этими ногами они сейчас втопчут меня в грязь…

Чья-то рука стиснула мою вытянутую вперед правую руку, и кто-то с облегчением сказал:

— Альхамдуллила.

Это был второй, после отца Анри, человек из моего списка тех, кого я предпочел бы никогда больше не видеть: Мохаммед Маджуби. Он поднял меня, бережно вынув из пасти кита, и хотя свет все еще слепил мне глаза, я вполне ясно увидел перед собой его белую бороду, белую рубаху и бледное лицо, испещренное морщинами, точно страницы Евангелия письменами…

— Спасибо, я и сам вполне могу стоять на ногах, — успел сказать я.

И тут же отключился; сознание мое померкло, точно задули свечу.

Суббота, 28 августа, 11:50

По узкому проходу мы выбежали на дощатый настил на берегу реки. Настил этот очень неровный и разной ширины, местами не больше метра, но у спортзала он довольно широк и напоминает подобие террасы. Такие террасы — характерная черта здешних зданий, бывших дубилен; они нависают над рекой, точно акробаты на деревянных ходулях. Только сейчас мало кто их использует, все они приговорены к исчезновению в самое ближайшее время.

Ру стоял на краю террасы, у самой балюстрады, а Карим — футах в десяти от него. Одной рукой он прижимал к себе Дуа, а во второй держал канистру с бензином. Он уже успел облить горючей жидкостью и себя, и девочку; у Дуа даже волосы — головной платок она явно потеряла — и лицо были мокры. В воздухе буквально разило бензином; над Каримом и Дуа колыхались облачка бензиновых испарений.

Ру бросил на меня предостерегающий взгляд: