Ведьмин ключ - Глеб Пакулов

Улыбаясь всему вновь обретенному миру. Лог вернулся в шалаш, собрал в охапку одежду, вышел на воздух. Здесь облачился. Теперь дал знать о себе голод. В шалаше есть не хотелось. Он вынес амфору, двух рыб и ломоть хлеба. Сел на землю, подогнув ноги калачиком, отдирал зубами от рыбы длинные дольки высохшего мяса, жевал, чувствуя солоноватый привкус моря, откусывал от черствого ломтя и запивал водой. Ел с удовольствием, не спешил. Вторую рыбину сунул за пояс. В карман кафтана опустил хлеб и зашагал в конец острова, к белой скале, над которой снежный маятой клубились чаячьи стаи.

До скалы дошел быстро. Удивленно смотрел на отвесную громадину, испещренную трещинами, выветренную причудливо и обточенную штормами… Глыбы лежали у подножия, торчали из воды белыми головками или маячили сквозь толщу воды.

Лог поднял с теневой стороны кусок розоватого камня, и почудилось: он теплит ладонь. Да, материала много, но где же Сосандр прячет мастерскую? Пока этот вопрос крутился в уме, цепкий взгляд по едва приметным признакам уже определил – здесь, рядом. Вот на глыбе свежие царапины, должно, ее ворочали ломиком, но унести оказалось не под силу. А с этого места камень исчез: на земле, в глубоком продаве, бледные побеги травы, так и засохшей, не вобрав в себя животворного солнца, не позеленев. Значит, Сосандр приезжал сюда совсем недавно, в конце лета.

Так, исследуя всякую заметину, Лог спустился к самой подошве скалы. Тут была уютная бухточка с кольцевым бережком из белого песка и мраморной гальки. В скале, под нависшим карнизом, зияла широкая щель. Лог присвистнул: «А прячет ли Сосандр свою мастерскую? – подумал он. – Всякому, кто захочет, открыто тайное. Просто надеется, что лишний глаз сюда не заглянет».

Он спрыгнул с выступа на белый бережок, прошел по нему к щели, заглянул внутрь. Сыростью, как ожидал, не потянуло, а глаза не уперлись в темноту. Лог вошел в щель и через несколько шагов оказался в большом сводчатом гроте. Сквозь пролом в стене сияло солнце, и все было видно отчетливо. Несколько заготовок, слегка обтесанных, стояло у стен, одна готовая статуя была помещена в центре грота так, чтобы на нее падал прямой свет из пролома.

Статуя поразила мастера законченностью форм. Он ходил вокруг нее, взволнованный, приниженный высоким искусством другого. Перед ним стояла нагая девочка-подросток, еще не открывшая мир, еще едва познающая себя. Чуть опустив плечо и отставив острый локоток, девочка горсткой старалась подхватить вот только сейчас начавшую выбугриваться грудь. Руку другую подняла к изумленному лицу и пальчиком отогнула вниз пухлую губу.

Лог опустился перед статуей на камень. Так вот она, простота и правдивость, чему учил его Сосандр, к чему терпеливо подвигал. Не только строгих богов и надменно застывших героев высекали его нервные руки. Тоскующий художник, боясь быть непонятым и проклятым за свое не заказное искусство, прятался от людей и извлекал из камня живое и близкое, как эта девочка, увиденная им на улочках Ольвии.

Но чем больше смотрел он на статую, тем все сильнее, неотвязчивее росло в нем чувство протеста. Да, Сосандр сработал статую великолепно, но то, от чего предостерегал он Лога, уже грозило этой девочке. Но что?

И Лог понял: Сосандр, как обычно, раскрасит глаза и тело статуи. Под краской скроется фактура теплого мрамора и пропадет искренность. Еще не видя краски, Лог ощущал ее присутствие, и это уже теперь вызвало чувство протеста.

«Ты, Лог, свободен в выборе натуры, а я вынужден работать на потребу храмов!» – вспомнил он горькие слова Сосандра и прикрыл глаза, чтобы представить его бледное лицо с выбоинками худобы на бритых щеках и пристально-грустный взгляд. Когда снова открыл их и посмотрел на статую – радость тихо подступила к нему и принесла успокоение за судьбу девочки. Зачем было прятаться Сосандру от людских глаз, чтобы и вдали от них строго следовать опутавшим руки канонам? Для кого, для чьей «потребы» сработал он это чудо, раскрепостив мастерство свое? Конечно же, для себя. Сюда он приезжает и бунтовать, и царствовать. Нет, кисть не тронет ее. Вечно стоять в пещере этой каменной диве.

Лог по-приятельски пожал ее отставленный локоток, и, показалось, в ладонь толкнулись токи живой крови. Он суеверно отдернул руку, пытливо заглянул в лицо статуи, потом, смутившись, отвернулся и пошел вдоль стен, оглядывая потаенную мастерскую Сосандра.

По тому, что открылось ему, Лог заключил, что художник приезжал сюда нечасто, но живал подолгу. Сложенный добротный очаг и посуда, немалый запас сухарей и муки говорили об этом. В нише было устроено просторное ложе, аккуратно прикрытое бараньим одеялом, из-под которого выглядывал тугой угол малиновой подушки. Нашлись в мастерской инструменты. Лог им обрадовался, как утраченным и вновь обретенным друзьям. Нежно перекладывал из руки в руку стамески и зубила, ногтем прошелся по острым горбикам рашпиля. Два молотка – тяжелый и легкий – лежали в чаше, выдолбленной капающей с потолка водой. Отполированные рукоятки торчали вверх, будто просились в руки. Лог зачерпнул из чаши ладонью, отпил. Вода была холодной и пресной, с чуть известковистым вкусом.

Прямо у входа в пещеру лежала огромная глыба песчаника. Хотя бухточка защищала ее от штормовых волн, она за долгий свой век обточилась дождями, приливными водами: некогда острые углы сгладились, ближе к подошве ее густо обметала прозелень, въелась в наметившиеся трещинки и разбежалась по ним тонкими веточками. У самой воды, чуть наклонившись к морю, стояла глыба. Лог обошел ее вокруг. Крупных трещин не было, а мелкие неглубоки, уйдут в отброс при обработке. Запустив пальцы в бороду, Лог стоял перед глыбой, уже видя то, что он откроет в ней, когда сколет, соскоблит лишнее. И не эллинским образцам в подражание, а так, как видит скульптуру сам, еще в толстенной рубашке из камня.

Взволнованный найденным решением, мастер вскарабкался на скалу, долго стоял на обрывистом утесе, глядел вдаль и ничего не видел, кроме воображенной скульптуры. Сколько ночей мучило его одно и то же видение! Теперь он поймал его, вызволит из камня. В память грядущим векам оставит скульптуру о времени жестоком, отшумевшем сечами и пирами, когда жизнь человеческая была только в воле богов и плену суеверий.

Он улыбнулся. Над морем, что раскинулось по всему окоему, вдруг вспыхнули глаза Олы, надвинулись черно, обволокли. И в этой черноте заметались желтые искры. Мастер покачнулся, сел на землю. Далекая вода под скалой притягивала к себе. Кружилась голова, слабыми стали руки, мелкая трясь овладела пальцами. Он опрокинулся на спину и так лежал долго. Головокружение прошло, и небо вновь стало голубым и высоким.

Под утесом носились чайки, взмывали и, высмотрев добычу, отчаянно срывались вниз, раскалывая синюю стеклину дремотного моря. Они проносились над мастером, косили любопытным глазом, потом в плавном падении уходили за скалу, оставляя на воде крылатый росчерк. Сонным кружением опустилось белое перо, и тотчас вода взбурлила, мелькнул радужный хвост рыбины, и перо исчезло, но тут же всплыло и закачалось на мелких круговых волнах. Было в этом мире крикливо, радостно и ясно.

С потоком беженцев из Манны сын толмача Азгур достиг Каспийского побережья и кружным путем, где на повозке, где на гребных барках, где пристав к каравану, пробрался через земли синдов к берегу Боспора Киммерийского. Оборванный, голодный, весь в синяках, лежал он на берегу пролива, зная, что там, за громадой воды, находится Таврида, а за ней родина отца.