Последняя из рода Тюдор - Филиппа Грегори

Стоит ужасная жара, каменные стены Тауэра раскалены до такой степени, что на них невозможно смотреть – слепит глаза; на ощупь они тоже огненные. Ров превратился в застойную вонючую канаву из фекалий и потрохов, не помогают даже приливы с отливами – они лишь взбалтывают грязь, оставляя после себя гниющие водоросли и мертвых рыб. Вечером доносится запах разложения с реки и страшная тошнотворная вонь Лондона.

Лорды требуют, чтобы меня вместе с Недом и детьми выпустили из Тауэра и отправили за город. Каждое лето по Лондону гуляет зараза, а в этом году ожидается эпидемия чумы. Бедные солдаты побежденных войск, возвращающиеся из Франции, сильно болеют, им не хватает еды. Они валяются на дорогах, прося милостыню, кашляют и плюют в открытые водостоки, медленно текущие в середине каждой улицы, заваленной мусором. Погода стоит сухая, душные дни тянутся долго – вот бы смыло дождем эту чумную заразу и сдуло бы ветром тошнотворные испарения.

Ко мне приходит побледневшая Люси и говорит, что ее матушка, живущая за пределами Тауэра и стирающая мое белье, слегла в постель с симптомами чумы – опухание в подмышках и бубоны в паху. Люси трясется от страха.

– Еще вчера она стирала ваши вещи. Я сама их принесла и запеленала ребенка. – Она вся дрожит от беспокойства. – Упаси нас Господь, ваша светлость, я не знала! Я ни за что бы так не поступила! Вдруг малыш заразится чумой?

Дом Люси забили досками и пометили красным крестом на двери. Ее не пускают к матери, как и всех остальных. Больная женщина ворочается в постели совсем одна. Никого не будет рядом, когда она умрет или выздоровеет, хотя она догадывается, что, скорее всего, ее ждет смерть, а дочь не может даже подать ей кружку свежей воды. Когда жар повышается и тело опухает так, что хочется кричать, больные чумой молятся о смерти, но к ним все равно никого не подпускают.

– И брата я не видела, – тревожится Люси. – Он служит герцогу Норфолку.

– Может, он уехал за город вместе с двором, – беспомощно предполагаю я, – и сейчас находится в безопасности Виндзорского замка с королевой.

– Как думаете, переодеть малыша и постирать его вещи еще раз?

Мой новорожденный сын полдня провел закутанным в белье из чумного дома.

– Да, Люси, пожалуйста, – неуверенно прошу я, – и пожги тра́вы у двери и окон.

Бессердечная Елизавета не рискует собственным здоровьем, зато оставляет меня и моих мальчиков в самом сердце заразного города. Она прячется в Виндзоре, не принимая никого из Лондона, и даже приказывает построить виселицу на окраине, чтобы казнить тех, кто посмеет приблизиться к ней. Ворот и громадного привратника недостаточно, ее должен охранять еще и палач, а вот меня с детьми можно бросить в самом болезненном месте Англии.

Что хуже всего, невозможно понять, почему один человек заражается, когда другого болезнь обходит стороной. В хороший год бывает, что умрет лишь один житель целой улицы из маленького домишки посередине. В плохой же чума накрывает всю улицу, оставив только один домик, окруженный смертью, где жгут свечи и используют все предупредительные средства, которые можно достать. Августовская жара не спадает, и становится ясно, что это плохой год, один из худших. Церковные приходы каждую ночь отправляют повозки для сбора и последующего захоронения тел; по их сведениям, за неделю погибает около тысячи человек.

Я все больше волнуюсь за себя и за мальчиков, а также за Неда в башне.

– Держитесь подальше от детей, – с беспокойством говорю я миссис Ротер и Люси, да и всем, кто приходит в Тауэр из заразного города. – Сегодня я сама о них позабочусь. И выкину белье, что принесли прачки с Темзы. Сделаю уборку в комнатах, подмету полы, и все будет хорошо.

Угрюмая Люси смотрит на меня с обидой. Скорбя по матери, она озлобилась.

– Ваш сын Томас спал с кормилицей, – говорит она. – Лоскут ткани, в который он завернут, подшивала моя покойная мать. Если чума, как вы думаете, передается через прикосновение, то мальчики уже могли заразиться.

От страха у меня вырывается стон. Я умру от горя, если потеряю хоть одного из сыновей. На это Елизавета и рассчитывала. Она молилась о моей смерти и о смерти моих мальчиков, но никто не сможет ее обвинить. Я буду как Эми Дадли – жертвой, о которой все позабыли.

* * *

Вывешиваю из окна голубой платок, показывая Неду, что у нас все в порядке, и жду ответа – наконец и у его стены развевается ткань того же цвета. Он наверняка в ярости меряет камеру шагами и пишет письма друзьям при дворе. В плохой чумной год заточение в Тауэре становится смертельным приговором. Здесь, в самом сердце Лондона, в окружении вонючей канавы всю одежду и еду мы получаем из зараженного города, к тому же они проходят через полдюжины рук, пока доберутся до нас.