Дыхание земли - Роксана Гедеон

Первый день 1796 года выдался пасмурным и дождливым. Стемнело уже к четырем часам пополудни. После Рождества, впрочем, тянулась целая неделя таких дней – тусклых, серых, и рождественские святки в этом году были как никогда мрачными.

Тихо было в доме. По лестнице я спустилась на второй этаж, подошла к двери музыкального салона, и мои шаги очень ясно слышались в безмолвии роскошных, огромных комнат и галерей. Я переступила порог, присела к клавесину и осторожно подняла крышку, чья инкрустированная слоновой костью глянцевитая поверхность поблескивала в полумраке.

Потом я зажгла свечу над камином – уж слишком было здесь сумрачно. Хотя салон был выполнен в светлых тонах – розовый цвет стен гармонировал с голубым цветом пилястр, те же цвета повторялись в паркете, – комната казалась слишком большой и холодной. Может, это было сделано для лучшего звучания: здесь должны были раздаваться звуки арфы, лютни, флейты, клавесина…

Впервые за много лет я коснулась клавиш. Мне странны были и сама музыка, и мои прикосновения к этой прохладной поверхности. В монастыре меня научили хорошо играть… А теперь пальцы не слушались, из памяти вылетели все ранее знакомые мелодии. Я попыталась наиграть арию из «Галантной Индии» Рамо, и на душе у меня стало тоскливо.

Я вспомнила Терезу де ла Фош, когда она выходила замуж за графа де Водрейля, – тогда все время звучала эта мелодия… Я опустила руки, тяжело вздохнула: нет, еще не пришла пора для того, чтобы я стала прежней, снова смогла играть. Что-то в моей душе отчаянно противилось этому.

Подняв голову, я оглянулась по сторонам. Взгляд случайно упал на зеркало, и я печально оглядела себя с ног до головы.

Пожалуй, никогда еще я не была так красива. Зеркало отражало тонкое прекрасное лицо с огромными черными глазами, с тенью от длинных ресниц, брошенной на щеки; отражало свободно падающую волну густых золотистых волос, плотно сжатые яркие алые губы и блеск янтарного ожерелья, оттенявшего белизну тонкой шеи. Я была в платье из вишневого муара, покрытого сверху мерцающим облаком золотистых лионских кружев, в точности повторяющих его силуэт, и это платье, узкое, с чуть завышенной талией, как и полагалось при нынешней моде, изящно обрисовывало контуры фигуры – покатые нежные плечи, полную грудь, очертания стройных бедер. Как же я была хороша… И ведь мне всего двадцать пять с небольшим – об этом тоже не следует забывать…

Меня снова посетила та же самая мысль: к чему все это? Кому я нужна? Похоже, я похоронила себя в этом доме. Конечно, ради девочек и Жана можно было пойти на это, но все-таки… как жаль! У меня есть муж, и я его почти не вижу. Мог бы хоть из приличия, хоть изредка посещать меня. После Рождества прошло уже столько дней, а я его даже видела мельком. Дрожь, вызванная жалостью к самой себе, пробежала по моему телу, я бессильно уткнулась лицом в скрещенные на клавесине руки, и плечи мои задрожали от беззвучных рыданий.

Сколько времени так прошло – этого я не знала. За спиной у меня раздался шорох.

– Вы плачете?

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась. Это был Александр. Боже, как стыдно – то, что он застал меня.

– Нет, – проговорила я. – Да и зачем мне плакать? У меня все хорошо.

Он подошел ко мне – высокий, сильный, уверенный, одетый лишь в кюлоты и белую рубашку, подчеркивавшую смуглость его кожи и темный оттенок густых, собранных назад волос. Он был словно воплощением силы и спокойствия; мне вдруг ужасно захотелось, несмотря на то, что я была на него обижена, прикоснуться к нему, приникнуть лицом к его плечу, чтобы успокоиться.

Он опередил меня. Его ладони вдруг необыкновенно нежно коснулись моего лица, и осторожным прикосновением он убрал слезу с моей щеки.

– Странная вы женщина, плачете почти без слез.

Мое лицо все еще оставалось в его ладонях, я ощущала их теплоту и силу… Глаза Александра внимательно разглядывали меня. Его губы дрогнули, и он произнес, не скрывая восхищения:

– Вы прекрасны. Вы поразительно красивы, моя дорогая.

«Моя дорогая»… Впервые услышав такое, услышав комплимент, наконец-то окрашенный чувством, я невольно вздрогнула.

Что изменилось? Почему он так любезен сегодня? Я вдруг почувствовала, как мигом испаряются все мои обиды. Лишь бы он поговорил со мной – о чем угодно. Мне так хорошо в его обществе.

– Это я вас так обидел?

– Нет.

– Вероятно, я, но вы не хотите признаться. Или есть еще что-то?

Я прошептала:

– Жан… Знаете, я уже почти месяц его не видела. Я скучаю по сыну.

– Но ведь это легко исправить.

– Как? До Пасхи его не отпустят в Белые Липы.

– А почему бы вам самой не поехать в Ренн?

Я озадаченно умолкла, а потом обрадованно взглянула на Александра. Боже мой – ведь это проще простого. Почему я сама не додумалась до такого выхода?

– Я могу поехать завтра?

– Конечно. Вы здесь хозяйка, вы можете делать все, что пожелаете.

Я не могла скрыть улыбку. Как он стал добр сейчас. Да, он наверняка почувствовал, что я уже не стремлюсь вырваться отсюда, что я уже давно и естественно называю Белые Липы своим домом.

– Вы свободны сейчас? – спросил герцог.

– Да.

– Я хотел бы показать вам кое-что. У меня есть опасения, что до сих пор я был не слишком гостеприимен.

Александр протянул мне руку. Абсолютно не понимая, чем вызвана такая перемена в поведении моего мужа, я пошла за ним. Ну и чем все это закончится? Неужели он все понял и решил всерьез стать моим мужем? Я терялась в догадках, ибо мне ничего не было известно о чувствах герцога ко мне. Единственное, что я уяснила, – это то, что у меня нет ни сил, ни желания ему противиться. Я хочу быть с ним. Хочу быть его женой. Такая метаморфоза казалась странной, если принять во внимание обстоятельства нашего брака, но тем не менее это так.