Просто вдвоем - Таммара Веббер

Боже мой, до чего же жарко! Я резко перевернулся на спину. В тринадцать лет я был печкой. Поглощал пищу и энергию, как огонь пожирает кислород. «С таким аппетитом к пятнадцати годам ты пустишь нас по миру», – пошутила мама, глядя, как я пожирал остатки обеда, которые она собиралась разогреть на ужин. Вечером пришлось заказать еду из ресторана. Мама не хотела доедать свою порцию, и я ей помог.

Шум раздался снова. Наверное, мама встала. Временами, когда отец был в отъезде, она ходила по дому, скучала. Надо бы выглянуть. Часы показывали четыре одиннадцать утра. Уф! До встречи с Есенией еще целых четыре часа. Я встану пораньше, загодя приду в школу и, может быть, застану ее одну, без хихикающих подружек. Тогда мы поговорим о… о чем-нибудь. Например, о предстоящем матче. Может, она захочет когда-нибудь прийти и посмотреть, как я играю.

Я захотел снова перевернуться, но над моей кроватью кто-то склонился. Папа? Его же нет в городе.

Я дернулся, но меня что-то не пустило. Едва я открыл рот, чтобы крикнуть, мне чем-то его заткнули. Кляп было не выплюнуть. Теперь я не мог издать ни звука. Я метался и пинался, но все было тщетно. Человек стащил меня с постели, толкнул на колени, привязал за руки к спинке кровати и ушел. Я попытался встать, чтобы добежать до телефона и набрать «911», но меня обездвижили.

Я попытался ногтями разодрать веревки, туго стягивавшие запястья. Не получилось. Это был пластик. Попробовал дернуть – без толку. Стал вращать кистями и сгибать локти в надежде вывернуться, как Гудини, но пластиковые полоски только глубже врезались в кожу. Мои руки оказались слишком большими, чтобы выскользнуть. Мама говорила, что у меня лапы, как у неуклюжего щенка, который вырастет в огромную собаку.

Из родительской спальни, расположенной в конце коридора, донесся крик. Я застыл. Мама звала меня: «Лэндон!» Раздался звук, как будто что-то разбили, потом глухой удар. Я рванулся сильнее, не обращая внимания на боль. Я не мог ответить маме, не мог крикнуть, что иду к ней. Язык беспомощно упирался в тряпку, которой был заткнут рот.

– Что вы с ним сделали? Что вы с ним сделали? Лэндон!

Послышались еще какие-то слова, затем шлепок ладонью по голой коже, потом опять крики. Я слышал все, но не все разбирал, потому что в ушах шумела кровь и сердце громко колотилось. Мама плакала: «О господи, господи, не надо, нет-нет-нет-нет!» Кричала: «Нет! Нет-нет-нет!» Снова плакала: «Лэндон!» Собрав все силы, я напряг ноги, оттолкнулся ступнями и дернулся. Кровать сдвинулась с места и уперлась в комод. Руки онемели.

Маму я больше не слышал. Я не слышал ее. Когда кляп наконец-то выскочил у меня изо рта, я закричал: «Мама! Мама! Не трогайте ее! Мама!» Запястья жгло как огнем. Ну почему я такой слабый, что не могу порвать эти чертовы завязки!

Выстрел.

У меня перехватило дыхание. Руки и ноги задрожали. Грудь заходила ходуном. Я не мог слышать ничего, кроме сердцебиения. Пульсации крови. Слюны, которую с трудом сглатывал. Своих бесполезных рыданий. Мама… Мамочка…

Меня вырвало, и я потерял сознание. Когда очнулся, уже взошло солнце. Мои руки были в крови. И пластиковые полоски, стягивавшие мои запястья, тоже. Кровь засохла и потемнела. Раны зудели.

Я попытался позвать маму, но сил кричать уже не было. Из горла вылетел какой-то скрежет. И все. Я не смог ничего сделать. Я жалкая никчемная тварь.

«Старик, ты остаешься за хозяина. Береги маму».

– Хочешь, чтобы я ушла? – произнесла Жаклин.

– Да, – ответил я.