Нет имени тебе... - Елена Радецкая

Он молчит. Ему нечего сказать. На лице написано вежливое сожаление. Он ничего не понял. Я сама иногда удивляюсь своей детской восторженности и глупости, а нынешнее воодушевление лишило последних остатков разума, веду себя как умственно отсталая. Теперь нам обоим неловко. И ощущение праздника, которое Дмитрий, конечно, не разделял со мной, исчезло.

Поужинали, выпили по бокалу вина, и осталось разойтись по комнатам.

– Наверное, вам скучно со мной, – сказала я. – Вы уж простите, вокруг столько интересной и нужной информации, а я со своим архивом…

– Помилосердствуйте, Любовь Ивановна, о чем вы толкуете? От всего, что я узнаю и запоминаю каждый день, у меня голова лопается, а с вами я отдыхаю. Как вы мне сегодня объясняли надпись на щите, помните?

– Будь в релаксе?

– Вот именно. С вами я в релаксе.

У меня горели глаза и щеки. Я сказала:

– Я с вами тоже. – И сконфузилась.

– И я очень благодарен вам за доброту и заботу. Я знаю, что никогда не смогу отблагодарить вас, как следовало бы, но я всегда буду помнить ваше великодушие.

Он говорил о том времени, когда вернется к себе в прошлое! Он действительно в это верит?

– Ладно вам, – сказала я. – Мы же родственники в некотором роде. Идемте спать. Мы с вами спим по несколько часов в сутки.

Постепенно я погружалась в туман. Грустная белая лошадь стояла по грудь в белой пелене. Если она ляжет спать, не захлебнется ли она в тумане? Я была Ежиком, который упал в реку. Меня несло по течению, я не могла сопротивляться и не знала, обрету ли твердую почву под ногами.

Со мной иногда случается, что на грани сна и бодрствования будто кто-то меня окликает. И я знаю кто, чей это голос, чьи модуляции. «Лю-юбонька!» – вот так. Позовет один раз, и я, вздрогнув, прихожу в себя. Это бабушка. Раньше меня иногда окликала и бабка Надя. Голос невыразительный, шепелявый: «Лю-ба!» – словно оладья на пол шлепнулась. Но давно уж я бабку Надю не слыхала, и голос ее вспоминаю с трудом, а бабушкин – живет во мне.

«Лю-юбонька!» – донеслось из тумана, и я пыталась удержать ее зов, ее голос. Ободрить она меня хотела или предупредить?

Очнувшись, я вдруг вспомнила, что, копаясь в архиве, видела фотографию с флигелем, но не обратила тогда на нее внимание. Мне кажется, она была в журнале или в газете, что-то смутное, наверное, старая газета, качество плохое. В голове прокручивались сегодняшние хождения по улочкам и каналу. А может, эта фотография мне приснилась, теперь я уже ни в чем не была уверена.

Вышла в кухню. Пью воду, звякаю чашкой, открываю и закрываю дверцу холодильника, чтобы он услышал и, если захочет, пришел бы. Я надеюсь на это, но он не появляется. Выходя из кухни, задеваю полой халата стопку рекламных газет на батарее, и она мягко плюхается на пол. Среди разлетевшихся газет вижу листок с нарисованным Музой домиком. Я сочла его выброшенным, а он лежал здесь, в газетах, и смеялся надо мной. Все правильно: приросший, прилепившийся, притулившийся, прильнувший к большому дому флигелек. На первом этаже арка, ведущая по двор. В окне умывается кот. В окнах второго этажа цветы в горшках. В большом полукруглом чердачном окне – гипсовая голова, стопка книг и горшок с кистями. Хороший рисунок, выполнен фломастером, подмазан тушью для ресниц и губной помадой. Вот теперь я с полным правом могла постучать к Дмитрию и сообщить о находке.

Не решилась. Тихонько пела:

– На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь.

Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда.

Уже засыпая, вспомнила, что весь день не думала о Машке. Я ее отпустила?..