Французская жена - Анна Берсенева

Герман ответил, когда они уже сели за столик в ресторане поблизости от театра «Одеон». Ресторан был явно дорогой, но и в нем место нашли с трудом: всюду было битком набито.

– Не то чтобы Маше не хватало силы, – сказал Герман; он не забыл Нинкин вопрос. – Но это сила другого рода, по-моему.

– Что значит другого? – не поняла та.

– Это непросто объяснить.

– Ну да! Вам – и непросто?

Герман расхохотался.

– Нинка! – сказал он, отсмеявшись. – Все-таки ты и правда совсем еще маленькая. Не многим взрослее Митьки.

– И ничего не маленькая, – насупилась Нинка.

– Не злись, не злись. Большая! Ладно, я попробую объяснить про Машу, хотя, может быть, и косвенно. Так вот, мне кажется, что среди тех людей, перед которыми можно раскрыть душу, есть те, перед кем хочется оправдываться, а есть – перед кем исповедоваться. Татьяна Дмитриевна относится к первым, Маша – ко вторым. Это непонятно?

– Понятно… – протянула Нинка. – Только я ничего такого не замечаю. Тетушка и тетушка. А почему бабушка Таня за нее волнуется?

– Вот именно поэтому. Потому что Маша – человек трепетного склада. Перед другими ведь исповедоваться не станешь.

– Это я вообще-то не очень понимаю. – Нинка почесала нос. – Но вот Феликс, я думаю, сразу это заметил. Ну, что она трепетная. То-то он про нее расспрашивал.

– Кто такой Феликс?

– Ну… Приятель мой. Это долго объяснять, – поспешно ответила она.

– Нинка, ты давай-ка поосторожнее здесь, – нахмурился Герман. – В Париж кто только не слетается. А приятелей ты себе, как я понял, обычно находишь сомнительных.

– Ну-у, это когда было! – махнула рукой Нинка. – Ой, надо было мне тоже кролика заказать! – воскликнула она, провожая взглядом гарсона, несущего блюда к соседнему столику.

– Ну так давай закажем, – улыбнулся Герман.

– А тюрбо куда денем? Нет, жалко. Я теперь стала ужас какая экономная, – с важным видом заявила она.

– Да? Похвально, но верится с трудом. У тебя деньги на карточке остались?

– Остались, остались, – заверила Нинка.

Деньги, которые мама дала ей в Москве, чтобы она купила билет в Париж и открыла себе счет на французское прожитье – те самые деньги, которые Нинка отдала Вольфу, а потом взяла у Феликса в качестве платы за фиктивный брак, – конечно, давно у нее закончились. С тех пор, кстати, она и сделалась довольно экономной: на стипендию особо не разгуляешься.

Но рассказывать про это Герману, пожалуй, не стоило. Особенно про сложный путь денег на ее карточку через фиктивный брак.

– Я же подрабатываю, – сказала Нинка.

– Если бы я мог предположить, что ты способна отдаваться учебе, то сказал бы, что подрабатывать тебе не обязательно. Но на всякий случай имей в виду: деньги у нас с твоей мамой общие, и нам нетрудно тебе помогать.

– На какой это случай? – хмыкнула Нинка. – Если я вдруг начну учебе отдаваться?

– А что? В Париже люди меняются.

«Ну, насчет учебы – это я навряд ли так уж сильно изменюсь, – подумала Нинка. – Хотя кто его знает?»

Все-таки преображение, произошедшее с нею за последние несколько месяцев, было существенным.

– Деньги я тебе на счет положил все же, – сказал Герман. – Завтра проверь.

– Спасибо…

Гарсон принес устриц. Герман развернул салфетку, положил себе на колени, взял затейливую блестящую вилочку, с помощью которой этих устриц следовало есть.

Руки у него были не просто большие, а огромные; Нинка только сейчас заметила. Да-а, такими и правда можно удержать медведя, наверное…

«У Феликса такие же, – вспомнила она. – Только вечно у него на руках то порезы, то ожоги».

Она уже который раз замечала сходство Германа и Феликса. Это сходство проявлялось в разных вещах, но природа его оставалась Нинке непонятна.

– А сейчас вы зачем в Париж приехали? – спросила она. – Тоже на стажировку?

– Сейчас на операцию. В цирке «Зингаро» лошадь ногу сломала.