Бег по краю - Галина Таланова

Как странно устроена жизнь! То, что казалось нам раньше поражением, оборачивается победой; то, что выглядело бедой, вдруг пугает мыслью, что этого в нашей жизни могло и не произойти; и, наоборот, то, что чудилось подарком судьбы, рассыпается в пришедшую в свой срок осень, как песочный замок, старательно сложенный под июльским солнцем.

Двадцать лет назад, когда Лида поняла, что снова беременна, она почувствовала глухую тоску, что наваливается у равнодушного осеннего моря, катающегося по песку, будто каток, утюжащий асфальт, когда схлынул поток курортников. Ей казалось, что вот-вот она проснется – и поймет, что у нее месячные. Вместо радости и взволнованного ожидания, сопровождавших ее с первых дней ее первой беременности, тут было тупое сосание под ложечкой и страх повисшей в лифте между этажей, когда в подъезде пропал свет. И еще ощущение ужасной усталости. Она шаркала по квартире в стоптанных тапках, будто старушка, не в силах поднимать налившиеся свинцовой тяжестью ноги, хотя округление живота незаметно было еще даже ей. Ее все раздражало: теснота спальни; разбросанные носки и книги мужа; его спортивные штаны, повисшие пузырями на коленках; его храп с присвистом; поучающий тон свекрови и ее вязаная в шеварушках кофточка с дырами на локтях, на которые были налеплены аккуратные заплатки, ее долгие разговоры по телефону; то, что свекор постоянно теряет свои очки и всех поднимает в доме на их поиски; то, что посуда в кухонном столе напихана так, что из него постоянно вылетают кастрюли и их крышки; то, что книжный шкаф осел под тяжестью книг и его дверца еле закрывается; то, что Василиса опять сидит с видом мученицы за завтраком, размазывая манную кашу по тарелке. Она боялась признаться себе, что просто не хочет этого ребенка, эгоистично не хочет, чувствуя, что он постепенно будет забирать, как росток у картошки, то, что составляло ее сущность и целостность. Она все ждала, что Андрей как-то отреагирует на ее беременность: обрадуется, будет носить ей цветы и апельсины, прислушиваться по ночам к биению маленького сердца, как было при ее первой беременности. Или, наоборот, скажет, что они еще не встали на ноги и надо бы им обождать: у них есть еще для этого время. Но он смотрел мимо нее и сквозь нее, словно она была сама пустота. Возможно, что его тоже мучили колебания и сомнения и его отстраненный вид был всего лишь декорацией, за которой скрывались боязнь ответственности и страх принять решение. Паника, похожая на ту, что охватывает тебя в толпе, которая вдруг срывается с места и непонятно зачем куда-то устремляется, затягивая, будто воронка в свое жерло; страх перед чем-то неизвестным, чего ожидаешь и боишься не потому, что оно плохое, а потому что не знаешь, что тебя ждет. Она тогда так и не приняла никакого решения. Ей так хотелось, чтобы это решение приняли за нее. Даже мама тогда почему-то отстранилась и ничего ей не могла посоветовать. Сказала, чтобы решали сами, чтобы потом не винили ее ни в чем. Так и качалась, как маятник в старинных часах, до того времени, когда назад пути не стало. Казалось, будто ее вдруг вырвали из чего-то теплого и приятного, где ей было хорошо и уютно, окутывающего, будто подоткнутое со всех сторон ватное одеяло, из-под которого вытащили, чтобы вернуть назад, на место, которое она уже слабо помнит, но где ей было холодно и неприютно. Так бывает, когда выходишь из нагретого человеческим дыханием темного кинозала после глубокого фильма, – и твоя расслабленность и задумчивость слепо натыкается на стену косого дождя, капли которого пронизывающий ветер бросает в твое разгоряченное лицо.