Бег по краю - Галина Таланова

Федор теперь как-то для нее совсем незаметно обосновался в их доме: звонил по телефону, прося таким вкрадчивым голосом позвать Андрея, что Лидочке казалось, что кто-то на том конце провода всматривается в черную трубу телескопа, пытаясь разглядеть поближе звезды, но видит в нем лишь свое кривое и блестящее отражение; протирал и без того весь в глубоких проплешинах диван; уплетал за обе щеки пельмени, которые Лидочка поджаривала, как пирожки, до золотистой хрустящей корочки, поливала томатной пастой и посыпала душистым укропом, напоминающим ей о праздном дачном лете; раскатисто, будто нетающее эхо в горах, смеялся со свекровью – и Лидочка вся медленно закипала, чувствуя, как нетерпение внутри ее рождается и поднимается маленькими веселыми пузырьками, все растущими, переполняющими допустимый объем, и готовыми забурлить.

Лидочка давно призналась себе, что она скучает без него – будто сумерки на жизнь опускаются, изымая из нее краски. Становишься больным, дальтоником, видящим только черных кошек, неторопливо переходящих тебе дорогу.

Федор приходил не к ней. Она была приложением к мужу, как бы его тенью. Она и старалась по возможности стать такой плоской расплывчатой тенью, прилипшей к стене или мебели, не подающей звонкого голоса, похожего на полнокровный весенний ручей, весело перебирающий клавиши городских водостоков. Иногда она даже уходила в их спальню и тихонько там сидела мышью в норке, представляя себя кошкой, выходящей на охоту. Потом не выдерживала – и шла в гостиную. Иногда ее вытягивал из спальни Андрей. Чаще всего это происходило, когда муж хотел, чтобы она что-нибудь им сварганила съестное. У них были свои разговоры – и она оказывалась в них лишняя. Некий субтитр для слепых, которому позволено только повторять чужие речи. Сидела на краешке кресла, подпирая раскаленную щеку ладошкой, поставив руку на подлокотник. Ее и не замечали будто. Или это ей лишь так казалось?

В один отпускной и щедрый на тепло июль муж пригласил Федора к ним на дачу. На рыбалку.

В то лето Федора стало неожиданно так много, что он будто стал членом их семьи. Сидели за огромным дачным столом, хрустели прожаренными до костей окуньками, что свекровь обваливала в манке и жарила на подсолнечном масле так, что рыба была покрыта вкуснячей золотистой поджаркой и есть ее можно было целиком со всеми ее хребтами, плавниками и зарумянившимся хвостом. Слушала рассказы свекра о дачной жизни, что била здесь когда-то родниковым ключом еще до того, как она появилась здесь… Внимала философским разговорам мужчин, думая о том, что лучшего себе, наверное, и желать нельзя, но сердце почему-то все время тоскливо сжималось от мысли о том, что все в ее жизни пойдет теперь по правильному, заранее известному, накатанному многими маршруту… Нет уже того зеленого луга, похожего на футбольное поле, где шутя можно гонять мяч судьбы из стороны в сторону, смеясь и выбивая от другого игрока, что пинает и катит его ровнехонько по прямой… Вот ей нравится Федор, но и она мужняя жена, и у него семья, и они никогда не станут половинкой друг друга. Даже ночью, лежа между Андреем и стеной, по которой гуляли черные тени всклокоченных ветром деревьев, напоминая о том, что в нашей жизни нет ничего законченного и неподвижного, кроме конца, чувствовала всей своей обожженной солнцем знойной кожей не шершавую холодную стену, несущую легкое облегчение от боли своим прикосновением, а того, другого, что прикасается к этой стене с другой стороны…