Там, где кончается река - Чарлз Мартин

8 июня, вечер

В десять часов я разбудил Эбби и накормил ее яичницей и шоколадом.

— Не хочешь прогуляться?

— С тобо-о-ой?.. Да-а-а.

Это бормотание меня ужаснуло. Я ощутил холод в позвоночнике. Глаза у Эбби были остекленевшие, взгляд блуждал по комнате. Она тоже услышала собственную речь и прижалась ко мне лбом.

— Прости-и-и…

Эбби приложила палец к губам, как будто пытаясь помешать себе.

— Идем. — Я помог ей встать и удержать равновесие. — У меня для тебя сюрприз.

Мы спустились по тропинке к ангару. Боб выкатил мотоцикл, и я на него взобрался. Это была старая «хонда». Боб поинтересовался:

— Умеешь ездить на этой штуке?

— Я не всю жизнь был художником.

— Отлично. Третья скорость заедает, так что жми сильней.

Я завел мотор, он взревел, и из выхлопной трубы вылетела струя белого дыма. Рев сменился урчанием. Боб проверил дроссель.

— Погоди минуту, она разогреется.

Эбби вскарабкалась на сиденье, прижалась грудью к моей спине, обхватила за талию и шепнула:

— Я стобо-о-ой…

Обратный отчет начался.

Я погладил жену по бедру, выжал сцепление и поехал вслед за Бобом в ночь. Мы катили сначала по песку, потом пересекли грунтовку и выехали на проселок, вдоль которого с обеих сторон тянулись канавы. Над деревьями, вдалеке, виднелись огни колеса обозрения, которое вращалось по часовой стрелке. Миновали старую сосновую рощу и свернули направо, на поросшую травой парковку. Над парковкой возвышались огромные внедорожники с серебристыми решетками на бамперах и четырехфутовыми колесами. Вокруг машин стояли подростки с сигаретой в одной руке и банкой пива в другой.

Ярмарка закончилась, но либо никто не удосужился сказать об этом парням, либо им было плевать. Мы обогнули внедорожники, въехали в ворота и покатили мимо длинного ряда пустых палаток. Повсюду был разбросан втоптанный в землю мусор. Я вспомнил Темплтон из «Паутины Шарлотты».

Мы свернули за угол, Боб остановился и прислонил мотоцикл к трейлеру. Из сумрака рядом с каруселью вышел коренастый коротышка с маленькими блестящими глазками. Шляпа закрывала ему пол-лица. Я остановил мотоцикл, а Боб помог Эбби слезть. Этот тип мог быть груб, мог даже отталкивать своей внешней неотесанностью, но в его душе жила подлинная нежность. Эбби это почувствовала. Она прислонилась к нему, чтобы не потерять равновесие.

Боб заговорил с коротышкой на испанском. Когда он закончил, тот сдвинул шляпу на затылок и жестом подозвал нас.

— Хотите кататься на карусели?

Он говорил с ощутимым испанским акцентом.

— Да.

Коротышка протянул руку.

— Mi llamo es Gomez.

— Досс. Это моя жена Эбби.

За спиной Гомеса стояла старая карусель.

— «Денцель», 1927 год. Моя гордость — сорок лошадок.

Гомес щелкнул выключателем и осветил, наверное, полштата. Он шагнул в сторону и указал на карусель:

— Выбирайте.

Эбби взяла меня под руку, и мы заковыляли к лошадкам, точно престарелая чета. Эбби шла мелкими шажками, неуверенно, волоча ноги по земле. Я помог ей подняться по лесенке, и она побрела между лошадок. У каждой из них на седле было написано имя. Каприз, Мечтатель, Перчик, Огонек, Недотрога, Ангел, Бродяга. Эбби гладила деревянные гривы, откинутые ветром хвосты, щупала шест, который соединял голову лошадки с потолком, а копыта — с полом. Наконец она выбрала Ветерка.

Стремян не было, поэтому я подсадил Эбби. К счастью, Ветерок завершил предыдущий круг ближе к полу, а не к потолку. Эбби перекинула ногу через седло, и я помог ей взобраться. Она сидела, положив одну руку на гриву, а второй держась за меня. Я встал поближе и кивнул Гомесу. Он потушил сигарету, нажал на кнопку, и заиграла музыка. Карусель начала медленно вращаться.

Ветерок опускался и поднимался, то вознося Эбби к потолку, то приближая ко мне. Гомес наблюдал за нами и постепенно увеличивал скорость в такт музыке. Эбби закрыла глаза и прислонилась к шесту. Десять, одиннадцать, двенадцать кругов. Потом Эбби охнула, отвернулась, и полупереваренная яичница плюхнулась на дорожку рядом с каруселью. Я подхватил жену, когда она свесилась набок, чтобы не запачкать карусель. Гомес остановил нас, выключил музыку, вспрыгнул на платформу и встал рядом со мной.

— Сеньор, мне очень жаль…

Я покачал головой. Я обнимал Эбби за талию и чувствовал, что приближается второй приступ. Она отпустила шест и соскользнула с седла. Я поймал Эбби и держал, пока ее рвало через край карусели.

Глаза у нее были закрыты, лоб блестел от пота. Эбби вытерла рот и сказала:

— Я за-а-абы-ы-ыла, что у меня-а-а кру-у-у-ужится го-лов-в-в-ва…

Я повернулся к Гомесу:

— Если дадите мне тряпку или шланг, я все тут вымою.

Он отмахнулся:

— Нет-нет. Я сам. Я и так мою каждый вечер. Никаких проблем.

Эбби выпрямилась, на ее щеках вновь появился румянец. Гомес указал на колесо обозрения.

— Пожалуйста. Хотите кататься? Медленно. Голова не кружится.

— Сэр, я сомневаюсь, что…

— Я в порядке, — перебила Эбби.

Гомес открыл маленькую железную калитку, и мы уселись. Он шепнул мне: