Прелестная наставница - Сюзанна Энок

Александра откинулась на мягкие подушки сиденья и дала волю слезам. Это была последняя возможность выплакаться: в дилижансе, на виду у всех, ей предстояло сдерживать свои чувства. Она проплакала почти всю ночь, негодуя на Люсьена, жалея себя и молясь о чуде, но только заработала головную боль. Раз уж ей выпало полюбить мужчину, который не верил в любовь, значит, нужно было или смириться с его взглядами, или расстаться навсегда.

Карета повернула за угол, потом еще раз. Складывалось впечатление, что Винсент сбился с дороги. Быть может, он выбрал кружной маршрут? С чувством легкой досады Александра напомнила себе, что она никуда не спешит. Впрочем, чем скорее ей удастся приступить к новым обязанностям и до отказа заполнить свои дни, тем скорее она выбросит из головы упрямого, невыносимого, неповторимого Люсьена Балфура.

Еще несколько минут дороги, и карета остановилась.

— Мы прибыли, мисс Галлант, — объявил Винсент, открывая дверцу.

Шекспир тотчас выскочил наружу, неистово виляя коротким хвостиком. Александра сошла следом и, опешив, уставилась на знакомую заднюю стену Балфур-Хауса.

— Что все это значит?

На ее голову опустилось что-то темное. Александру схватили сзади, да так ловко, что она совершенно лишилась возможности отбиваться. Ладонь, прижавшая плотную ткань к ее губам, почти прекратила доступ воздуха в легкие. Шекспир тявкнул было, но кто-то — судя по голосу, Томкинсон — шепотом приказал ему молчать, и умная собака послушалась. Потом Александру довольно бесцеремонно перекинули через плечо и понесли вниз по ступенькам, настолько узким, что по пути она пару раз задела головой о стену, ее болезненное аханье вызывало ответный отклик в виде невнятного проклятия.

Наконец пленницу сбросили с плеча на что-то мягкое и удобное. Лежа неподвижно, она с тревогой прислушалась и вдруг вскрикнула от неожиданности, когда Шекспир облизал ей нос прямо через покров. Тогда она, не выдержав, сорвала ткань с головы, отвела с лица растрепанные волосы…

— Люсьен! Как это понимать?

— Как обыкновенное похищение, — невозмутимо ответил тот. — Тебя и твоего песика.

Александра соскочила с кровати, и Люсьен поспешно отступил. Кто ее знает, подумал он, еще пнет со зла куда не положено, тогда как ему следовало беречь отдельные части тела — ведь их вскоре предстояло пустить в ход для производства на свет наследника, и притом при непосредственном участии этой рассерженной женщины.

— Ах вот как, похищение! Это что еще за чушь! — Александра закричала так громко, что Винсент и Томкинсон сделали шаг назад.

— Криком ты ничего не добьешься.

— Посмотрим!

Повернувшись, девушка направилась к двери, но лакеи дружно заступили ей дорогу. Люсьен поспешил лично усилить их ряды на случай, если им придет в голову проявить слабость.

— Это не чушь, а… ну, скажем, маленькая странность, — поправил он, желая, чтобы похищенная немного успокоилась и дала ему возможность объясниться. — В любом случае шуткой тут и не пахнет.

— Где я?

— В моем винном погребе.

— В твоем винном погребе… — медленно повторила Александра. — С каких это пор погреба обставляют двуспальными кроватями? Кстати, кажется, она мне знакома.

— Потому что это твоя кровать. Она ведь тебе нравилась, верно?

— Не важно. Давай поскорее перейдем к главному. — Она скрестила руки на груди. — Зачем я здесь?

— Вот это разумный вопрос. — Люсьен повернулся к лакеям. — Томкинсон, можешь идти наверх, а ты, Винсент, погоняй еще немного карету по городу.

Лакеи разошлись в разные стороны: один поднялся по лестнице, ведущей в сад, другой отправился в дом. По всему было видно, что оба они рады убраться с места действия, пока не досталось и им.

— Забавно! — начала Александра голосом, в котором слышалась едкая ирония. — Как похищать беззащитную женщину, так с помощью слуг, а как объясняться с ней, так в полном одиночестве! Опасаешься, что твои доводы не найдут у прислуги понимания? Или твоим людям вообще не положено иметь собственное мнение?

— Моим людям хорошо известны и мой живой интерес к твоей судьбе, и твое упрямство. Устроить твою судьбу наилучшим образом можно было только против твоей воли. Ты попала в опасное положение, поэтому…

— А что, скажи на милость, мне угрожало в Гемпшире? Злословие леди Уилкинс? — Александра огляделась. — В любом случае там много безопаснее, чем в винном погребе. Похищение, скажите на милость! Прежде по отношению ко мне никто на такое не осмеливался.

— Значит, я у тебя снова первый…

Она вспыхнула.

— Признайся, Люсьен, ты пошел на это потому, что на балу выпил лишнего!

— Это было уже вечность назад. Ночью я таскал по лестницам мебель и готовил все, что необходимо для бегства.

— Каждый развлекается в меру своих умственных способностей, милорд!

— Только что я был Люсьеном.

— Из-за твоей затеи я могла стать жертвой сердечного приступа! Немедленно отпусти меня!

— Не раньше, чем получу согласие.

— Согласие на что?

— На брак со мной.

Александра расхохоталась.

— Значит, ты думаешь, будто этот глупый спектакль убедит меня тебе довериться? Вам ничего не падало на голову, лорд Килкерн?

— Довольно! — Люсьен нахмурился. — Насколько мне помнится, в твоем воображении причины, по которым я хочу на тебе жениться, таковы: отсутствие более подходящей кандидатуры, глупая галантность и желание подложить моим близким свинью. Я ничего не упустил?

— А теперь еще страх, что я подам на тебя в суд за похищение! — мстительно добавила пленница.

Люсьен подошел ближе, и Александра поспешно отступила. Кажется, ему так и не удастся залучить ее в постель, во всяком случае, сегодня.

— Признаю, все это отчасти верно, но главная причина еще не названа.

— В таком случае просвети меня.

Слава Богу, он все еще был не вполне трезв, иначе ему никогда не вытолкнуть бы этих слов через внезапно пересохшую гортань.

— Я хочу жениться на тебе, потому что люблю тебя.

Долгое время длилось молчание, во время которого в бирюзовых глазах Александры сменяли друг друга недоверие, надежда и негодование.

— Слова! Как они удобны, как кстати приходятся, когда любой ценой желаешь добиться своего! Ты хоть слышишь, как ты произносишь слово «любовь»? Ты его из себя выдавливаешь, как что-то, что отказывается выходить на свет Божий! Это вполне соответствует тому, что ты всегда думал о любви.

— Мало ли что я думал! Я был глуп…

— И остался таким же, как прежде! Отпусти меня отсюда немедленно!