Любимые женщины клана Крестовских - Марина Болдова

– С рисунком все понятно, он его уже использовал. А тетрадки? Что в них?

– В них могут быть воспоминания Веры Крестовской. Например, Ветрова могла их записать, когда старушка бредила.

– Кому нужен бред больной старухи?

– Видимо, нужен. Возможно, там есть кое-что любопытное. В любом случае нам остается только ждать. Он проколется, не может не проколоться.

– Да, история! Мишка-то как там? – Вишняков вопросительно посмотрел на Лукича.

– А что ему, парень крепкий! И сиделка около него очень даже симпатичная. – Лукич подмигнул Махотину.

Но Махотин на него и не смотрел. Он следил глазами за Анной, которая как раз вставала из-за стола. «Мне придется худеть. И начать качаться. Я рядом с ней старый обрюзгший боров», – подумал он, глядя на ее ладную фигурку.

* * *

Он зажег поставленную в разбитый граненый стакан свечу и достал тетрадь под номером один. Дата, время. Он пробежал глазами первые строчки. Бред! Но этот бред подтвердился записями в другой тетради, сделанными через несколько месяцев. Нужно все рассортировать. Итак, первое: дом поджег ее сын. Сначала старуха просто проговорилась. А тут уже понятно, что рассказывает она вполне связно.

«…Я стояла и смотрела на ее окна. Любава, точно почувствовав мое присутствие, вышла на крыльцо. На руках у нее был ребенок. Она положила его в коляску, стоящую под навесом, и вернулась в дом. Я смотрела на нее и поражалась ее сходству с моей покойной сестрой Анфисой. Та же улыбка, тот же взгляд темных глаз. Хотелось подойти к ней и все рассказать, но я не могла! Она не должна знать, она меня просто возненавидит! И я опять собиралась уйти. Вдруг я увидела, как со стороны заднего двора через забор лезет человек. Было довольно темно, но я узнала его. Это был Вова Кучеренко, друг моего сына Жени и мой воспитанник. Удивиться я не успела, его действия привели меня в оцепенение. Я видела, как он поливает из канистры сначала сарай, потом дом по периметру и еще какие-то строения. Потом он подпер бревном входную дверь. И что-то кинул под крыльцо. Больше я на него не смотрела. Наверное, сделав свое дело, он убежал. Я видела только коляску, и была одна лишь мысль: спасти ребенка. Я открыла калитку, пробежала по двору под навес, выхватила кулек из коляски и унесла. Я хотела позвать на помощь, но увидела, что со всех сторон к дому бегут люди. А я пошла к дому Надежды. Я видела, как она выбегала из дома, не закрыв дверь. В комнате я положила ребенка на кровать. Он громко плакал, пеленки и одеяльце были мокрыми. Я нашла в комоде простынь и развернула одеяло. Это была девочка. Перепеленав ее, я укачала малышку. Сама вышла во двор. Недалеко полыхало зарево пожара.

Надежда вернулась не скоро. Плача, проклиная всех.

Мы не виделись с того времени, когда я еще жила с Анфисой и Мироном. Она могла меня просто не узнать. Но узнала сразу. Я ей сказала, почему оказалась рядом с домом Любавы. Я сказала, что иногда приезжаю посмотреть на дочь своей сестры. И это было так. Мы решили, что девочку я увезу в город, а позже отдам ее Борису. Мы не предполагали, что его будут обвинять в убийстве жены. Я-то знала, кто поджег дом. Но сказать Надежде, что это было сделано по приказу моего сына, я не могла. Я даже не могла ей сказать, что у меня есть сын…»

Он закрыл тетрадь и задумался. Нужно как-то по-умному довести до Крестовского эту информацию. Просто тетрадки он читать не будет. Нужно коротко и внятно все ему рассказать. Все сразу, пусть согнется под тяжестью обвинений, пусть начнет паниковать, злиться, угрожать. Вот тогда он ему скажет главное. То, что убьет его наверняка!