Любовь надо заслужить - Дарья Биньярди

— Да уж, весело! — отозвалась Микела тихо. И добавила, показывая на журнал: — Что будем делать?

Записывать свои имена в журнал никак не входило в наши планы. А если нас засекут? И кто–то увидит, что мы курим?

В коридоре висело объявление: «Просим туристов, посещающих еврейское кладбище, вести себя достойно, как подобает святости места».

Мы, хоть и не имели опыта посещения кладбищ, и без этого объявления понимали, что курить косяк в таком месте — не слишком уважительно, но ведь мы не собирались осквернять могилы, наши намерения были, скорее, эстетического и духовного порядка: мы искали подходящую атмосферу, особую, а на кладбище она была именно такой.

Наши неблаговидные намерения лишь добавляли эмоции событию, которое мы хотели торжественно отметить, но не были самоцелью.

— Сначала сходим, потом напишем, — сказала я. — Подумаем.

Мы помогли Майо закрепить шпилькой ермолку и пошли дальше, в большой заброшенный парк. Сторожиха будто бы растворилась. Пройдя мимо небольшого мавзолея из белого мрамора, украшенного бронзовыми орлами, мы углубились в парк. Шли наугад, пораженные размерами кладбища, его стариной и запущенным видом. Дальше были величественные мраморные ворота с надписью на иврите и звездой Давида. За воротами открывался большой пустырь с гигантскими деревьями по периметру: дуб, тополь, бук, каштан. Этот заброшенный парк совсем не напоминал кладбище, пока мы не увидели торчащие из земли старые, потемневшие от времени, могильные камни. Многие были разбиты, а едва различимые буквы поросли мхом. Пройдя дальше, мы попали на территорию, которая казалась еще более древней. За старинными стенами кладбища виднелись хорошо знакомые нам земляные валы.

— Вот откуда приходит ночь, — заметил Майо.

— Спасибо, но мне без разницы, — ответила Микела.

Шли мы медленно, пытаясь прочесть надписи на старых камнях.

— И все же это кладбище лучше нашего, — вдруг сказала Микела. — Элегантнее, что ли: ни цветов, ни фотографий, одни имена.

— Хорошее место, — согласился Майо, — магическое. Я не против, если б меня здесь похоронили.

Мы с Микелой посмотрели на него, потом переглянулись и расхохотались.

— Лучше выбирай, где будем забивать косяк.

Майо огляделся по сторонам и исчез за кустами — искать укромный уголок. Мы с Микелой читали имена детей на относительно новых могильных камнях. Майо все не возвращался. Мы пробовали звать его вполголоса, он не отзывался.

Наконец Микела нашла его на небольшом пятачке, где деревья, кустарники и обломки могильных камней, казалось, сплелись навсегда. Он сидел, прислонившись спиной к крепкому стволу, за ухом у него торчала самокрутка.

— Я вас жду.

— Значит, будем курить здесь? — спросила Микела.

— Боишься проявить неуважение к мертвым? — пошутил Майо.

— Давайте посвятим им, — предложила я. — Первый косяк из травки, выращенной нашими руками. Наше пожертвование.

Майо насыпал марихуану, скрутил косяк и передал мне с легким поклоном. Зажег серебряной зажигалкой нашего отца.

Я сделала три длинные затяжки и передала косяк Микеле. Кладбище казалось заброшенным, пустынным, до нас доносилось лишь щебетание птиц. Сорока с черно–белым опереньем, парочка дроздов, малиновки. Микела тоже сделала три затяжки и передала косяк Майо. Трава была не слишком ароматной, может, мы плохо ее высушили.

Ритуал был завершен в полной тишине.

Когда мы встали, в ушах стучало. У меня кружилась голова. Мы пошли по узкой тропинке вдоль старой стены из красного кирпича, в которую были вставлены белые могильные плиты. Мы задержались перед одной — время, казалось, остановилось. Там, где надписи были не на иврите, мы читали имена и эпитафии и подсчитывали, сколько лет было умершим. Многие погибли в Первую мировую: дети, молодые вдовы, офицеры.

— Здесь покоится с миром Артуро Кавальери, ему было только тридцать шесть, когда внезапная смерть вырвала его из крепких объятий брата и добрых друзей, — прочитал Майо и, повернувшись ко мне, добавил: — Умереть в тридцать шесть лет — это прекрасно, не успеешь состариться.

Я сморщила нос и покачала головой, а Микела изобразила, будто душит Майо.

— Если уж тебе так хочется…

Мне показалось, что щебетание птиц стало невыносимым, почти оглушающим.

Микела, слабо улыбаясь, смотрела на нас и молчала.

На обратном пути мы не сказали друг другу ни слова и втайне надеялись, что сторож не выйдет. Настроение у нас было приподнятое, нам казалось, что все непременно заметят, что мы тут сделали. В вестибюле, по–прежнему пустынном, мы подошли к журналу, в котором нужно было расписаться, поставить дату, указать свой город и профессию. Поскольку нас не засекли, я написала свое настоящее имя, то же самое сделали Микела и Майо.

В графе «профессия» я написала «преподаватель», а Майо — «музыкант». Микела ничего не написала.

Мы вышли на улицу, прикрыв за собой калитку, и солнечный свет, отраженный от булыжной мостовой, ослепил нас. Загадочная красота и седая старина еврейского кладбища свели на нет пафос нашего ритуала — мы все это чувствовали, и только Майо сказал:

— Такое место и без косяка отлично действует. — И добавил: — Наверно, хорошо быть евреем.

Мы решили проводить Микелу, хотя наш дом был ближе. Микела сбегала на кухню и принесла шоколадное печенье. Ели мы, сидя на полу в ее комнате, потом улеглись на ковер и уставились в потолок. Время от времени кто–то говорил какую–нибудь ерунду и все хохотали. Весь вечер мы так и провалялись на ковре. Уже в дверях Майо поцеловал Микелу долгим поцелуем с языком. Обычно в таких случаях я отводила глаза, но сейчас смотрела, будто сцену из фильма.

Домой возвращались по бульвару, обсаженному липами. Перед нашим домом Майо остановился, ткнул в меня пальцем и сказал:

— Из крепких объятий брата и?..

— И добрых друзей! — тотчас ответила я.

— Молодец, — похвалил он, открывая дверь.

Звон тарелок возвещал, что мама накрывает стол к ужину. Из кухни тотчас раздалось ее мелодичное: «Ааль–маа–Маа–йоо».