Замужем за незнакомцем - Луиза Аллен

Удобно? О да, она и забыла, что их брачные узы просто взаимовыгодная договоренность, а не страсть. И она обходится дешевле, чем любовница.

— Как благоразумно. — В ее голосе прозвучала скрытая горечь, она не смогла скрыть, что расстроена. С этими словами София повернулась и пошла к двери.

Проклятье! Он просто болван. Конечно, его расстроило, что не будет ребенка, но он не подумал, что и ее это расстроило. Он бросился вслед за ней и догнал ее у самой двери. У нее было замкнутое, искаженное болью лицо.

— Ты плохо себя чувствуешь? Болит? Ты очень бледна.

— Прости, я не хотела тебя беспокоить. Немного болит, но это обычное дело.

— Обычное? — Ясно. Она считает, что у мужчин это вызывает раздражение, потому что доставляет определенные неудобства.

— Ты должна понять: раньше я никогда не имел дела с женскими недомоганиями, и у меня не было сестер. — На ее лице появилось такое красноречивое выражение, что он улыбнулся. — О, мои любовницы просто исчезали на время, в такие периоды.

Он взял ее за руку, подвел к удобному креслу и бережно усадил. Опять нескладно получилось: хотел помочь ей, но вместо этого начал говорить о любовницах, ей наверняка это неприятно. Каллум нежно держал ее руку.

— Где болит, скажи?

Она вспыхнула и описала симптомы.

— Но каким образом это лечится?

Она пожала плечами:

— Просто жду терпеливо, завтра будет легче.

— Чепуха. — Ему не понравилась мысль, что она будет целый день бродить из комнаты в комнату, страдая от боли. — Пойдем, я отведу тебя в постель.

— Каллум, ты опоздаешь в офис.

— Я могу работать и дома. Уилкинс!

— Сэр? — Камердинер появился из его спальни: в одной руке шляпа хозяина, в другой щетка.

— Пошли с уведомлением на Лиденхолл-стрит, что сегодня я работаю дома. И скажи на кухне, чтобы кухарка держала наготове горячий кирпич, пусть принесет его, когда я позвоню. И не надо нас беспокоить — миссис Чаттертон нужен покой.

Когда дверь за камердинером закрылась и они остались одни, София совсем расстроилась:

— Каллум! Что он теперь подумает?

Он понимал, что ничего серьезного не случилось, и все-таки беспокоился за нее. Странное это чувство — беспокоиться за кого-то. После гибели Дана он никогда его не испытывал.

А его жена выглядела сегодня особенно хрупкой. Он и сам устал все время держать ее на расстоянии, сохранять дистанцию из-за того, что боялся привязаться к ней. Но это ранило ее и делало несчастной.

Никогда раньше он не думал, что брак так захватит и поглотит его.

— Я плачу своему слуге не за то, чтобы он думал, — сухо заметил Кэл. — А теперь давай-ка мы тебя устроим поудобнее.

Он развязал ленты на ее платье, расстегнул корсет, спустил вниз сорочку и нижнюю юбку. Она стояла послушно, и он вдруг подумал, что ни разу не раздевал ее. Но ему этого часто хотелось. Раздеть, взять на руки, поцеловать, подержать. Потом нежно уложить и попробовать проникнуть сквозь невидимый барьер, который она воздвигла, — он чувствовал его во время их любовных объятий. Но с женой так вести себя не принято. Она может посчитать это за мужскую прихоть, вольность в обращении, он обязан быть сдержанным и не давать воли фантазиям.

Как только он уложил ее в постель, она сразу повернулась на бок и свернулась клубочком. Кэл снял свой сюртук, положил на стул и завернул рукава рубашки.

— Что это ты делаешь? — спросила она слабым голосом.

— В Индии все становятся докторами, там надо уметь лечить почти все, даже укус змеи и лихорадку. И твое недомогание можно облегчить.

Он перебирал бутылочки с индийскими благовониями, пока не нашел ту, что искал. Звякнула пробка, и комната наполнилась приятным пряным ароматом. На Каллума сразу нахлынули воспоминания о базаре в Калькутте.

Он сел на постель, придвинулся к ней вплотную и, налив немного масла на ладонь, сказал:

— Расслабься. Здесь? — Он положил теплую, скользкую от масла руку на ее поясницу, а другой начал тихонько массировать небольшую выпуклость живота над спущенной юбкой.

Она вздохнула:

— О, как приятно… Каллум, это же блаженство.

Через некоторое время мышцы под его рукой расслабились, дыхание стало глубоким и ровным, она закрыла глаза. Он знал, как успокаивающе действует такой массаж, а масло помогает, когда болит голова.

— Ты скоро замурлычешь, — сказал он немного погодя.

— Ты и тигра заставишь мурлыкать, — пробормотала она и скоро уже спала глубоким сном.

Проснувшись, София обнаружила, что лежит на боку на кровати Каллума, накрытая теплым одеялом, и спину греет какой-то теплый предмет. Она осторожно нащупала прислоненный к спине теплый кирпич. Боль почти исчезла. Дверь в его кабинет была широко распахнута, и она могла видеть Каллума. Он сидел, склонившись над столом, и, кажется, сосредоточенно работал, но вдруг поднял голову и посмотрел на нее, как будто она позвала его по имени. Он встал и прошел в спальню, по пути дернув за шнур звонка.

— Тебе лучше?

Гораздо лучше, спасибо. — Она накрыла плечи одеялом, как шалью, и села, спустив ноги с постели. — У тебя просто волшебные руки.

Он пожал плечами, но по его лицу было видно, что ему приятно это слышать.

— Я позвонил твоей горничной. Если хочешь встать, может быть, останешься здесь, составишь мне компанию, пока я работаю?

— Я не помешаю тебе? — Идея ей очень понравилась.

— Нет. Ты можешь читать книгу или рисовать. Если хочешь, возьми мои письменные принадлежности.

— Спасибо за предложение. Я видела мольберт в твоем кабинете… — И замолчала, спохватившись, что проговорилась. Теперь он знает, что она приходила сюда, когда он уходил на работу. Но тут же нашла оправдание: в конце концов, это и ее дом, она в нем хозяйка и имеет право заходить и проверять порядок во всех комнатах.

— Я всегда пользовался такой доской в Индии и по привычке прихватил эту из Холла. Все мои наброски пропали в море. — Он отвернулся. — Вряд ли я снова стану заниматься рисованием.

— Ты рисовал природу?

— Да, но и людей тоже. — Потом опустил глаза и, глядя на ножку кровати, сказал: — Я рисовал Дана. Сейчас жалею, что не отослал рисунки раньше. — Он пожал плечами. — А теперь думаю, я с этим покончил.

— Ты рисовал акварелью? — Он удивленно посмотрел на нее. — Ты говорил мне об этом, когда мы ехали в Лондон, помнишь? Научишь меня, Каллум? Я никогда не могла освоить акварель.

— Не знаю. Я и сам не очень хорошо рисую. Может быть, попробую. Будем постигать это искусство вместе.

«Пожалуй, лучше его не подталкивать, он все еще полон болезненных воспоминаний»: