Найти свой остров - Алла Полянская

Нике снится вокзал. Она сидит на холодной скамейке, вокруг пахнет пролитым пивом, пылью, котами и тем особым вокзальным запахом, который не выветривается никогда, а люди торопятся, идут мимо. Но она видит только их ноги, потому что она совсем маленькая, ей холодно, и очень болит рука, она придерживает ее, но боль наполняет все тело. Боль сильнее холода, сильнее страха. Ника знает, чего она боится, – сейчас вернется кто-то, кто сделает ей еще больнее. И сидит кто-то теплый рядом, она держится за его палец, они прижимаются друг к другу, и кто-то шепчет: на острове стоит дворец, там живет принцесса, и много цветов, и какая угодно еда, и дворец охраняют солдаты, которые никого туда не пускают…

А потом кто-то дернул ее за больную руку, и она закричала громко и безнадежно, потому что тот, что дергает ее, все равно не пощадит. И солдаты не идут защищать ее, потому что она потерялась из дворца. Холод сковывает ее тело, и больше уже не видно ни острова, ни сказки.

– Ника, Никуша! – Матвеев трясет ее за плечи, Буч испуганно смотрит со своей подушки. – Проснись!

Ника открывает глаза – горит ночник, Матвеев, взъерошенный, в одних трусах, стоит рядом с ее кроватью, а Нике нужно в ванную, но ей не подняться – голова горит огнем, распухшее лицо чувствует каждый удар сердца, и ее тошнит, и душно, и нет спасения.

Руки Матвеева вытащили ее из сна, вернувшегося к ней снова, через много-много лет. Раньше, когда это ей снилось, приходила мама, обнимала ее и тихонько шептала что-то утешительное. Тихо, чтобы не слышал отец и не заметила вездесущая Женька. В такие моменты Ника знала – несмотря на все, мама любит ее. Просто отчего-то боится отца. Но снов этих Ника боялась, в них были боль, холод, отчаяние, был кто-то, кто делал ей больно. Правда, чей-то голос шептал ей о сказочных дворцах и принцессе, но, может, это она сама придумала?

– Мне нужно…

– Я отнесу тебя.

– Ты меня не поднимешь, я…

Матвеев поднял ее на руки и понес в ванную. Замешкавшись немного у двери, он попытался локтем ее открыть, но не получилось, пока Димкины руки не поднырнули под его, и дверь подалась.

– Подожди, пап, я свет зажгу.

Оставшись в ванной одна, Ника взглянула на свое отражение и в отчаянии заплакала. То, что осталось от ее лица, выглядит страшно: вся левая половина затекла, глаз скрылся, рассеченная скула темнеет запекшейся кровью – Семеныч решил пока не зашивать… – в общем, разрушения, которые произвел один-единственный удар, оказались практически невосстановимыми.

Кто, за что и зачем это сделал, кто настолько ненавидит ее, чтобы сотворить такое, Нике и в голову не приходит. Впрочем, это и неважно. Странно другое: отчего все эти люди поселились в ее квартире и занимаются ее проблемами? Ведь у каждого из них есть своя жизнь, которая до вчерашнего дня никак не соприкасалась с ее жизнью, и никогда не соприкоснулась бы, не потащись она по снегу за кошками, которые вдруг выскочили на бумагу, выгнув спины, хитро щурясь, – и все, цепочка нелепых случайностей привела этих людей к ней в дом. Однако они должны знать, что она не считает их обязанными помогать ей, но… правда, что делать сейчас без них, Ника тоже пока не придумала.

– Я сама попробую дойти.

– Доктор запретил. – Матвеев снова поднял ее на руки и понес обратно в комнату. – Сейчас выпьешь лекарство, врач Михайлова приказала дать тебе, когда проснешься.

– Да Лариска спит и видит, чтоб уморить меня какими-нибудь порошками. Она жить не может, чтоб кого-то не лечить. – Ника принюхивается к таблеткам, прикидывая, проглотит она их все за раз или придется в два захода глотать. – Здоровенные какие…

Матвеев, присев к ней на кровать, терпеливо переносит ее капризы, удивляясь только, до чего же она не похожа ни на одну из женщин, которых он знавал. Томка бы просто проглотила лекарство и уснула. Мать, скорее всего, разгрызла бы эти таблетки и выпила одну за другой, а Ника капризничает, взвешивает их в ладони, ноет, отлынивает, и Лариса права – если за ней не приглядеть, лекарство пить она не станет. А потому Матвеев просто подает ей большую кружку воды, тем самым давая понять, что дебаты закрыты и торг здесь неуместен.

Ника глотает таблетки, запивает водой и прикрывает веки – свет ночника делает ночь светлее, но отчего-то больно глазам. Глазу, если точнее.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Завтра, Ника. Сегодня спи.

– Ты видел, на кого я стала похожа?

– Все пройдет, следа не останется.

– Да, не останется… такая рана через все лицо…

– Завтра Панфилов позвонит одному человеку в Питер, если надо будет, привезем его сюда, тогда и решим, что делать. Семеныч трогать не стал, он же не пластический хирург.

– Как там Лерка?

– Сашка возил к ней дочку. – Матвеев вздыхает. – Врачи погрузили Валерию в искусственную кому, чтобы она могла справиться. Но прогноз уже вполне благоприятный.

Ника взяла его за палец и задумалась. А он вдруг замер, вспоминая… и не мог вспомнить, не мог! Мать всегда говорила: ну, что ты, дорогой, тебе все приснилось! Просто страшный сон. Но там, посреди этого сна, был кто-то, кто держал его за палец – маленькой слабой ладошкой, вот такой же горячей от температуры. Кто-то, по ком он иногда отчаянно тосковал во сне, но, проснувшись, не помнил, кто это был.