Юность Екатерины Великой. "В золотой клетке" - Маргарита Свидерская

– Я предлагаю мир.

– Зачем вам?

– Как-то неудобно спать с врагом в одной постели.

– У вас есть своя, – Екатерина занялась любимым делом – флиртовать она умела. И сейчас ее синие глаза подернулись туманом, губы тронула улыбка, совершенно не детская, как когда-то, а лукавая, теплая, интригующая.

Перед Петром лежала совсем иная женщина, именно женщина, а не проказница-девица, к которой он так привык. Это было ново – неужто шельмец-Салтыков разбудил ее?! Лежит на кровати, как и он, поверх покрывала, все изгибы тела видны – ночная рубашка обтянула, худовата правда, но грация и гибкость ощущаются. Нет былого смущения – вон в кружевном разрезе обнаженная грудь почти вся видна, так и просится в руку, а Екатерина не смущается, не шевельнется, чтобы наготу прикрыть.

Дразнит?

Соблазняет?

Прельщает?

«Кокетка!»

«Юнец!»

– Хорошо. Мне известны ваши… отношения с Салтыковым, допустим, я хочу предоставить вам возможность его наказать…

– С чего такая щедрость или, может быть, немилость? – Екатерина усмехнулась, губы сложились соблазнительным бантиком.

– Ничуть! Вы – моя жена, пусть у нас сложные отношения, но я действительно преследую свои цели, я хочу выполнить свой долг мужа, и вы не можете мне отказать. Но мы цивилизованные люди, не могу же я вас заставлять быть со мною силой?

– Кто вас знает, – скромно опустила глаза Екатерина и устроилась удобнее на подушках, подперев кулачком голову, отчего обнаженная грудь спряталась от жадного взгляда супруга.

На его лице мелькнула мимолетная тень разочарования, которая порадовала и одновременно позабавила Екатерину. В душе она призналась себе, что утомилась впустую препираться с супругом. Любовника она уже имела, кое-чему он ее научил. Что было важно для семейных отношений с таким непросвещенным мужем, каким она его считала. Сначала ее раздражала его медлительность, теперь же она вошла во вкус и решила подразнить – вновь умело шевельнулась, меняя положение, вновь «случайно» обнажила грудь, приковав внимание супруга, только вздох получился томным, выжидающим, и взгляд синих глаз требовал решительных действий, поощрял Петра.

– Отомстите ему со мною? – лукаво улыбнулся Петр, осторожно придвинувшись к жене и распахивая вырез рубашки, обнажив ее грудь.

В феврале месяце Екатерина поняла, что снова ждет ребенка. Едва она известила об этом Чоглокову, как потеряла последние остатки свободы: ей предписали лежать, запретили выходить из дворца и совершать визиты, к ней перестали допускать всех, кроме фрейлин. И Екатерина ощутила себя самой несчастной. Хандра стала ее постоянной спутницей, она часто плакала, чувствовала себя брошенной и забытой. Прекратились всякие свидания и даже переписка с Салтыковым. Она уже и не знала: сам ли он отошел в сторону, ведь примирение у них было бурным, ярким, страстным, или это происки Чоглоковых и императрицы.

Совершенно неожиданно захворал сухой коликой Чоглоков, а Екатерине пришлось присутствовать при его бурном объяснении с женою. Как никогда, Екатерине стало жалко графа – в момент тяжелой болезни жена высказала ему за все его измены и призналась, что в сердце ее теперь царит другой мужчина – князь Репнин. Видимо, и болезнь, и измена жены подкосили здоровье ветреника-Чоглокова, и он скончался. Великий князь лишь пару раз вздохнул – потерял верного спутника, к которому привык и которого научился нейтрализовать.

Малый двор замер в ожидании – особо не гадали, кого назначат на место покойного Николаши, но в момент пересудов произошло еще одно происшествие – императрица уволила Марию Чоглокову. Поговаривали: из-за несоблюдения траура. Но Екатерина не задумывалась над истинными причинами – их все равно не узнать, к тому же тоска по общению и разлука с Салтыковым не позволяли думать ни о чем.

Как гром с ясного неба прозвучало сообщение о назначении на место супругов Чоглоковых семьи Шуваловых. Великокняжеская чета испуганно взмолилась к небесам о помиловании – Александр Шувалов по занимаемой должности был грозою всего двора, и Малого, и императорского, да что там двора, его боялся город, а может быть, и вся Российская империя: он был начальником Государственного инквизиционного суда, который звали тогда Тайной канцелярией. Пропали всякие надежды на свидание с Салтыковым – теперь уж если бы и он хотел встреч, то это было невозможно. От этого у Екатерины развилась такая сильная апатия ко всему, что до смерти напугала Владиславову, которая пока оставалась при ней. Пришлось позволить и организовать на несколько минут разговор с Салтыковым.

– Катрин, я так хотел вас видеть, но обстоятельства меня не допускают! – лепетал Салтыков, осыпая руки Екатерины поцелуями. Почему-то он напомнил ей побитую собаку, которую нужно погладить и пожалеть. Но ей хотелось сейчас, ей нужно было сейчас, чтобы жалели ее… Слезы капали из глаз, она больше расстроилась от этой встречи, чем получила радости.

– Прощай, Сережа. Прощай. Нам не дадут встречаться…

– Я найду способ…

– Нет. Не стоит, не позволят. Прощай.

До самых родов Екатерина грустила, только верная Гагарина на миг поднимала ей настроение.

Наконец, в Летнем дворце, двадцатого сентября, промучившись, Екатерина родила сына – Павла Петровича. Она сделала то, ради чего ее привезли в Россию – она подарила Романовым мальчика, продолжателя династии.

И тут же была забыта всеми. У нее отняли даже единственную подругу – Гагарину выдали замуж. Она осталась совершенно одна, в грусти и слезах. Лишь через несколько месяцев к ней начал захаживать великий князь, изредка для беседы, но больше всего для ухаживаний за фрейлинами. В очередной раз он потряс Екатерину полным безвкусием, выбрав самую некрасивую – Елизавету Романовну Воронцову, племянницу канцлера Михаила Илларионовича Воронцова.