Шакалота. Птичка в клетке - Елена Филон

Ласково проводит ладонью по моей щеке и слабо улыбается:

— Лиза, я это все заварил, мне и расплачиваться. Но ты не должна больше в этом участвовать. Ни в какой роли и не под каким шантажом. Я пытаюсь закончить все это дерьмо, но у меня никогда не получится, если ты будешь скрывать от меня подобные вещи. Это было четвертое задание… Какого… — Хочет выругаться, но вовремя замолкает, отстраняется на шаг, запускает руку в волосы и смотрит на торшер с таким видом, будто и его готов в стену запустить.

— Если бы Вероника мне вовремя не позвонила…

— Хватит говорить о Веронике, — сама от себя такой жесткости в голосе не ожидала. И Макс, судя по выражению лица, тоже.

— Я только благодаря ей успел.

— Хорошо. Если хочешь, я наплюю на ее мотивы и позже еще раз поблагодарю. Просто не говори о ней хотя бы сейчас.

— Ты повела себя, как идиотка.

— Да. И это все, что я могла.

— Нет, не все. Ты должна была… обязана была рассказать все мне, — повышает голос, и мой голос автоматически звенеть начинает:

— Как ты можешь упрекать меня в этом, если и у самого полно секретов?

Делает шаг вперед, лицо багровеет:

— Если я что-то и скрываю, то только ради твоего же блага.

— Правда? — мрачно усмехаюсь. — А я, по-твоему, ради чего тебе правду не рассказала? Не по той ли же причине?

— Это не одно и то же, Лиза.

— Не надо меня сейчас отчитывать.

— Это не одно и то же, — не слышит меня. — Я втянул тебя в игру, мне и отвечать. МНЕ — НЕ ТЕБЕ.

— Да, но не отбитой головой.

— А чем? Твоим здоровьем? Заплывом в ледяной воде? Какой на хрен заплыв с твоим больным сердцем?

— У меня не больное сердце, — выкрикиваю что есть мочи и резко замолкаю. Тяжело дышу, бреду к кровати и опускаюсь на край. Провожу ладонями по разгоряченному лицу, пытаясь прийти в чувства, и делаю вид, что не замечаю, как Макс сверлит меня взглядом. Делаю вид, что и не сказала только что ничего такого, что собиралась сказать ему при совершенно других обстоятельствах.

— Что? — наконец выдыхает. А я продолжаю упрямо молчать и закипать от десятков бушующих во мне эмоций, пытаюсь не давать им волю.

— Лиза… То есть как… ты не больна?

— У каждого свои секреты, разве не так, Макс?

— Не понимаю… — неуверенно посмеивается, заведя обе руки за голову. — Ты сейчас прикалываешься надо мной? Ты… это что, все ложь была?

— Нет. Я просто не говорила тебе всю правду. — Голова идет кругом. Эта ночь определенно выйдет для меня боком. Ни на что больше сил не осталось. Ум за разум заходит.

— Черт… Я сейчас двинусь, — говорит сбитым с толку голосом. — Мне надо покурить. — Но с места не двигается, глаз с меня не сводит.

— Помнишь, когда на вечеринке в доме Светлаковой ты толкнул меня на стол к Оскару?

Молчит.

— Я знаю, что это был ты.

— И что? — хрипло.

— Тогда все подумали… что я — психичка какая-то, раз грудь не могу показать. — Усмехаюсь и встаю на ноги. — Нет — все до сих пор так думают. Какие только не ставят мне диагнозы. Говорят: то я развлекалась за границей, то лечиться ездила…

— Мне плевать, что они говорят.

— Да, но в чем-то они правы. Я теперь… не совсем нормальная. У меня есть кое-что, что никогда не позволит мне стать… обычной, понимаешь?

Расстегиваю мастерку, снимаю и бросаю на пол. Макс провожает мои действия без какого-либо выражения, лицо будто застыло, только глаза… как всегда выдают его. Сейчас он явно не понимает, что происходит. А я даже не уверена, готов ли он к тому, что я хочу ему показать.

Сжимаю в кулаках край футболки, собираясь снять и ее, но замираю на несколько секунд в ожидании, что остановит, что-нибудь скажет… но Макс молчит. Просто смотрит мне в лицо, без единой эмоции, будто провалился куда-то во времени.

— Пятнадцать месяцев назад… — выдавливаю из себя по слову, дрожу так сильно, как никогда раньше, кажется, даже ног не чувствую. Снимаю через голову футболку и отправляю вслед за мастеркой, оставаясь в простом хлопковом лифчике. — Пятнадцать месяцев назад мне сделали… это. Можешь, — тяжело сглатываю, — можешь опустить глаза.

Еще некоторое время Макс упрямо продолжает смотреть мне в лицо, и наконец, медленно опускает взгляд ниже, скользит им по шее, а затем по груди — по толстому, еще не успевшему побелеть шраму, который останется со мной до конца жизни после операции по пересадке сердца.