Французский поход - Богдан Сушинский

Диана не видела, кого именно поставил на пост у ее двери капитан. Однако присутствие за дверью мужчины чувствовала постоянно: он то курил, то что-то бормотал про себя, то время от времени ударял по полу донышком бутылки. Вначале графиня вздрагивала при каждом его шаге, ожидая, что он вот-вот войдет в комнату. Но потом постепенно свыклась с его хождением и бормотанием как с неминуемым неудобством этого вынужденного ночлега.

Куда больше настораживало ее, что внизу, на первом этаже, разгоралась настоящая пьянка. Целый вечер Диана слышала, как наемники произносили тосты, перебранивались, пели и снова принимались за тосты: за великую Францию и не менее великую Польшу.

«Если они всего лишь передерутся между собой — это еще полбеды, — рассуждала она, глядя в освещенное бледнеющей луной окно и прислушиваясь к шуму солдатского пира. — Куда страшнее будет, если им вздумается ворваться сюда. А ведь может наступить момент, когда даже капитан уже не в состоянии будет сдерживать их. Если только ему вообще захочется сдерживать кого-либо».

Чтобы как-то отвлечься от кошмарных предчувствий, графиня мысленно возвращалась к своим последним дням в Париже, заново переживала кратковременную, всего на одну ночь, остановку в родовом замке. Наконец, вояж в Каменец и схватку с отрядом Бохадур-бея; знакомство с князем Гяуром…

И ничто не радовало ее в этих воспоминаниях, ничто не заставляло грустить о прожитом и пережитом. Разве что свидания с Гяуром все еще навевали нежную теплоту, но и они постепенно остывали, оставляя взамен томные вздохи. Потому что даже они воспринимались сейчас как нечто временное, неопределенное, а значит, облаченное в тогу извечной женской безысходности. Так способен вспоминать нищий, которого кто-то когда-то, сжалясь, осчастливил луидором.

Еще вчера, нет, даже сегодня утром, Диане казалось, что, казнив виконта, она окончательно расплатилась по всем старым долгам, отягощавшим ее бытие как перед друзьями, так и перед врагами, и теперь спокойно можно возвращаться во Францию. Еще несколько часов назад она считала, что с прошлым покончено. И была уверена, что никто никогда не сможет заманить ее ни в один круг заговорщиков, ни в одну авантюру.

Пребывание при дворе Владислава IV окончательно убедило графиню, что в представлении знати, не говоря уже о черни, хороших королей вообще не бывает. И быть не может. Поскольку не бывает и быть не может королей, которые сумели бы всех облагодетельствовать, ко всем быть одинаково благосклонными, в состоянии уберечь страну от войн и напастей, коварных министров и алчных наследников престола.

Так стоит ли рисковать ради того, чтобы, свергнув одного короля, посадить на трон другого, не менее официально чтимого и в то же время тайно презираемого?

«Чтимого и презираемого», — последнее, что запомнилось Диане из всего потока обрушившихся на нее мыслей. Внизу на какое-то время притихли. Очевидно, тюремщики всей гурьбой вышли на улицу проветриться и подышать свежим воздухом. Этих нескольких минут тишины и хватило Диане, чтобы забыться совершенно необъяснимым в ее положении, безмятежным крепким сном.

Ей снился Гяур.

Они лежали в густой траве, где-то неподалеку от крепости, башни которой время от времени являлись графине, словно далекие видения. Диана позволила парню положить голову себе на грудь. Так же покорно позволила раздеть себя, ласкать, осыпать поцелуями. И лишь когда все ее женское естество вдруг ощутило яростную сладость мужской плоти, она, еще не проснувшись, с радостью поняла: «А ведь все это наяву!»

Гяур внезапно исчез. Она же проснулась, действительно обожженная огнем входящей в нее мужской плоти, тем самым, который заставил Диану опомниться еще во сне. Так до конца и не сообразив, как это на самом деле произошло, графиня явственно осознала себя лежащей поперек постели, с беспомощно свисавшими с постели ногами. А в такой позе она бессильна была предпринять что-либо для своего освобождения.

— Кто? Кто ты?! — в ужасе спросила графиня, упираясь руками в грудь насильника. Однако справиться с ним не могла. На каждое ее движение мужчина отвечал яростным рычанием, вместе с которым еще упрямее подминал под себя, все больше надвигаясь на нее и жадно, по-удавьи, поглощая.

Тем временем графиня вспомнила, где она. И хотела крикнуть, поднять на ноги всех, кто был сейчас в этом проклятом доме. Но именно потому, что она вспомнила, кто кроме нее находится сейчас в доме, как она в нем оказалась… — не стала звать на помощь.

— Не кричи, графиня, растерзают, — дохнул ей спиртным в лицо насильник. Он говорил по-польски, и был это не Кодьяр и не сержант, а кто-то из наемников-поляков.

Как бы Диана ни относилась к нему, то, что он сказал, было не угрозой, а советом. Мудрым советом. И девушка притихла. Она чувствовала, что и сама уже увлеклась той страстью, которой проникся ее партнер, ясно ощущая, что как бы там ни было, а владеет ею по-настоящему сильный мужчина, которого, происходи все это в иной ситуации, она не стала бы отталкивать от себя до самого утра. Вот именно, не стала бы, но…

В чувство ее привела острая боль, которую Диана ощутила в правом боку. Там что-то больно царапало ее при каждом движении мужчины. Делая вид, что полностью отдалась страсти, графиня обняла мужчину за плечи, за талию, провела руками по затянутым в толстое сукно бедрам и наткнулась сначала на ножны, а затем и на рукоять небольшого кинжала.

— Милый… — почти простонала она, представляя в своем воображении Гяура. Рванулась вниз, уперлась ногами в пол и, приподнявшись, томно простонала еще раз. Очевидно, в эти мгновения она подарила мужчине наивысшее сладострастие. Но их хватило графине, чтобы выхватить кинжал и изо всей силы ударить его в подреберье.