На край света - Владимир Кедров

После гибели Андреева, Зырянина, Астафьева и семерых анкудиновцев Дежнев и его спутники пережили в землянке суровую зиму. Вскоре от заражения крови, вызванного обмораживанием, умерло еще трое бывших анкудиновцев.

Двенадцать человек дождались весны. Построив из плавника карбасы, они поднялись вверх по Анадырю до места, где в наши дни стоит село Марково. Там русские встретили одно из юкагирских племен — анаулов. Дежнев привел анаулов в подданство русскому государству и обложил их ясаком. Он построил себе зимовье вблизи стойбища анаулов.

В первое же лето дежневцы начали заготовлять белую и красную рыбу и охотиться на диких оленей. Вторая зима на Анадыре прошла несравненно легче первой.

Какова же была радость новых анадырцев, когда в апреле 1650 года, выйдя из избушки, они услыхали русские голоса и увидели большой отряд казаков и промышленных людей, подходивших с верховьев Анадыря! Это был отряд Моторы.

— За нами, батьку Семен, еще гости до тебе жалуют, — сказал Мотора после первых приветствий, — твой дружок Михайла Стадухин.

— Идет?

— Ну и досаждал же он нам дорогой! — рассказывал Мотора. — Видно, повитухой его ведьма была, а черт в люльке качал…

— Словно иноземец, он отымал у отставших и собак, и нарты, — перебил Мотору торговый человек Анисим Костромин. Подвижное и выразительное лицо этого еще не старого человека горело возмущением.

— Оружие отымал! — тряхнув кулаком, воскликнул есаул Федот Ветошка.

Отнять оружие! Есаул считал это наивысшим преступлением Стадухина.

— Михайла мешал нам и ясак собирать, — продолжал рассказывать Мотора.

— А было с кого? — спросил Дежнев.

— Этого аманата[122], Чекчоем его зовут, мы взяли в верховье Анюя, — показал Ветошка на молодого юкагира, стоявшего поодаль под присмотром двоих казаков.

Аманат озирался, присматриваясь к новым лицам. Гремя железными наручниками, он поправил черные волосы, спускавшиеся ему на глаза из-под шапки.

— Юкагир он ходынского племени, — пояснил Мотора. — Отец его — мужик добрый[123]. Да родных братьев у него четверо. И иных родников много.

Дежнев подошел к Чекчою и дружелюбно потрепал его по плечу.

— Держись, парень, — сказал он Чекчою. — Тебе у нас худо не будет. А железа мы с тебя скоро сымем, — добавил он, показав на наручники.

Чекчой нерешительно улыбнулся.

— Там же на перевале, — сказал Ветошка, разглаживая начинавшую седеть бороду, — послал он, Чекчой, свово младшего брата Кеоту к старшим братьям и велел им быть к нам на кош[124]с ясаком. Его братья пришли. Да не одни — со многими родниками. Дали они нам девять соболей ясаку.

— Тут Стадухин — чтоб его женка родила кикимору! — учинил стрельбу! — вскричал Мотора. — Ходынцы испужались и показали пятки.

— А мы чаяли больше с их взять. Было их немало: человек с полста, — пояснил Ветошка.

— А много ли у Стадухина людей? — спросил Дежнев.

— Душ пятьдесят. Васька Бугор и многие беглые у него.

— А ты поведай-ко, Мотора, как Стадухин тебя в полон взял, — усмехаясь, сказал Никита Семенов, степенный, неречистый казак, похожий на крестьянина.

Мотора мотнул круглой головой.

— И то було. Это уж на Анадыре-реке. Отошел я от стану. Ну, оплошав! Стадухинцы мене и сгреблы!

— Где бы муха ни летала, а квакушке в рот попала, — промолвил Сидорка с самой невинной рожей.

Мотора покосился на него и, сделав вид, что не расслышал, продолжал:

— И як же, ты думаешь, он, бисов внук, сделав? В колоду мене посадив!

— В колоду? — удивился Дежнев.

— Бувают же в трухлявых колодах дупла… Лежит там у берега така колода, як труба…

— Он тебя в нее и засунул? — Сидорка вытаращил глаза.

— Засунув или посадив — усе одно. Я в ней лежав…

— Рыбий глаз! — восхищенно воскликнул Сидорка, любивший смешные положения.

Хохот долго не затихал.

— Кому — смехи-потехи, а кому — пытки-муки, — надуваясь, ворчал Мотора.

— И долго ты в ней лежал? — поинтересовался Дежнев.

— Девять днив лежав, як барсук.

— А что ж ты не вылез? Что не убег? — спросил Сидорка.

— Подывився бы я, як бы ты, скоморох, вылез! У обоих концов колоды, и у ног, и у головы, в землю здоровые дрючки вбили…

Подавляя улыбку, Дежнев спросил:

— Что же хотел от тебя Стадухин?

— Признай, говорит, мене приказным — отпущу. И вымучив он у мене в той колоде письмо. Подписал я, господи прости: на Анадыре, мол, мне особо не быть, а служить под началом у него, Михайлы.

— Пошел, знать, по шерсть, а воротился стриженый! — Сидорка безнадежно махнул рукой.

— Ан нет, мимо! — возразил Мотора. — Лишь приплелся я в свой стан, тут же велел ему сказать: на вымученное, мол, письмо плюнул. Нехай он, пупырь, из него блохоловку склеит!

— Властолюбив он, Михайла, — проговорил Дежнев, задумавшись.

— Он, как сова, все на верхушку садится, — сказал Ветошка.

К зимовью подтягивались последние нарты моторовцев. Беглые казаки Артемий Солдат и Степан Вилюй помогали собакам вытаскивать их из сугробов. На нартах лежал человек, укрытый меховыми одеялами.

— Кто это? — спросил Дежнев.

— Шалам Иванов, — ответил Мотора.

— Что с ним?

— Ранен в грудь. Не чаем, выживет ли.

— Кем он ранен?

— Ходынцами. Когда мы брали в аманаты этого Чекчоя.

Дежнев подошел к нартам. Взглянув на бескровное, желтое лицо старика, лежавшего с закрытыми глазами, Дежнев подумал, что он умер.