Карнавал обреченных - Людмила Бирюк

Потянулись бесконечные, безнадежно-тоскливые дни…

* * *

Стены Петропавловской крепости еще не просохли от прошлогоднего наводнения. Заключенные содержались почти в полной темноте. Иногда им приносили свечи, чтобы они могли написать свои показания, и тогда было видно, что всё вокруг покрыто сороконожками и тараканами.

Когда холод в камерах стал пронизывать насквозь, в Секретном доме Алексеевского равелина наконец затопили печи. Но вместо живительного тепла арестанты получили очередную пытку: отопительные трубы из кованого железа были проведены через камеры так низко, что жара в маленьких клетушках стала адской. Охлаждавшийся пар лился буквально потоками по стенам. Многие заключенные стали болеть, у боевых офицеров открылись старые раны. Особенно страдали те, кто по велению императора был закован в кандалы.

Но самым страшным было одиночество.

Заключенные не имели возможности видеться друг с другом, на допросы и прогулки их водили по одному. Иногда глубокой ночью внезапно отворялись двери темницы, на узника набрасывали покрывало и безмолвно вели через коридоры, дворы и крепостные проходы. Втолкнув в некое помещение, представляли членам Тайного следственного комитета. Арестованному задавали вопросы, от которых зависела жизнь его товарищей, требовали ответов мгновенных и обстоятельных. Именем государя обещали помилование за откровенность или угрожали расправой с ним и с близкими людьми, если он будет упорствовать в своем молчании. Чаще всего арестанта уверяли в том, что его близкие товарищи уже давно раскаялись, во всем сознались и выдали его с головой. Ему даже показывали написанные ими показания, но когда он просил очной ставки, то получал неизменный отказ.

Однажды Бестужева подвели под дверь следственного комитета, когда за ней еще шел допрос. Бестужев узнал голос подполковника Михаила Лунина, блестящего офицера-гусара, ветерана войны, вступившего в тайное общество одним из первых. Бестужев знал, что во время восстания в Петербурге Лунин находился в Польше. Следовательно, на Сенатской площади его не было. Каким же образом стало известно о его причастности к заговору? Значит, действительно, среди членов тайного общества есть предатели?

Бестужев замер, напрягая слух.

На все вопросы Лунин отвечал спокойно, железной логикой опрокидывая все вменяемые ему обвинения. Он решительно «не помнил» имен и фактов, о которых спрашивали следователи. На вопрос об источниках его свободомыслия ответил: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить».

Послышался голос генерала Беннигсена:

— Из показаний ваших сообщников нам стало известно, что вы еще в 1820 году на собрании так называемого Союза благоденствия подстрекали совершить покушение на его императорское величество. Что имеете сказать по поводу сего?

— Господин генерал, я пока еще никого не убил, — иронично ответил Лунин. — А вот среди моих судей действительно есть цареубийцы.

«Браво», — подумал Бестужев.

Действительно, генерал Беннигсен и некоторые другие члены следственного комитета были непосредственными участниками убийства императора Павла I.

Вскоре после этих слов Лунина вывели из кабинета.

— Мишель! Почему ты арестован? — по-французски воскликнул Бестужев, пытаясь освободиться от удерживающих его солдат.

— Боже мой! Николя! — Лунин был несказанно обрадован встречей.

Но конвоиры схватили его под руки, увлекая за собой по коридору.

— Молчать! Всякие сношения запрещены! — заученно бубнила стража. — Говорить только по особому разрешению и только по-русски!

— Кто тебя выдал? — успел спросить Бестужев и, прежде чем Лунина уволокли охранники, услышал страшный ответ:

— Пестель.

* * *

За время, проведенное в Петропавловской крепости, Николаю Бестужеву удалось встретиться еще с одним товарищем по несчастью. Во внутреннем дворе Алексеевского равелина был маленький садик, где заключенные по очереди гуляли в сопровождении надзирателей. Очередь Рылеева была всегда во время ужина. Однажды ефрейтор, вынося от Бестужева столовую посуду, отворил двери в ту самую минуту, когда Рылеев проходил мимо. Увидев его, Бестужев оттолкнул ефрейтора и бросился другу на шею. Их тут же растащили, но они успели обняться и сказать друг другу несколько ободряющих слов.

Месяц спустя после нечаянной встречи Бестужев нашел на обратной стороне оловянной тарелки, в которой ему принесли еду, довольно четко нацарапанные стихи:

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,

За дело правое я в ней,

И мне ль стыдиться сих цепей,

Когда ношу их за Отчизну?

Горькая усмешка вдруг скользнула по губам капитан-лейтенанта. Никакой гордости за свое пребывание в тюрьме он не испытывал. Он невольно думал о том, что бунт на Сенатской площади не принес ничего, кроме горя. Расплачиваться за него пришлось не только зачинщикам, но и сотням ни в чем не повинных солдат, привыкших безоговорочно повиноваться своим командирам. А сколько простых горожан полегло на месте бойни! Кто должен ответить за это? Никакие высокие цели не могли оправдать убийство невинных людей.

— Все наши действия на площади были безумны и бездарны, — произнес вслух Бестужев и, поднявшись, стал мерить шагами камеру. Три шага вперед, три — назад. Так легче думалось, быстрей вспоминались слова. Он уже давно привык говорить вслух с самим собой.

— Чего мы достигли? Привели полки, когда сенаторы уже присягнули императору, шесть часов стояли на морозе, не предпринимая никаких действий, вместо царя убили прославленного боевого генерала, вместо революции устроили кровавый карнавал…

Бестужев обвел глазами серые влажные стены своей темницы. Низкий каменный потолок тяжко нависал над головой. Казалось, сегодня он опустился еще ниже, словно собирался раздавить узника.

— Всякое дело нужно делать с Богом. Да… только с Ним. А мы отвернулись от Него и взяли меч, чтобы самим вершить человеческие судьбы. Благие стремления привели нас в ад, ибо истинное благо исходит только от Бога.

* * *

О 4-м гусарском полке все словно забыли. Не поступило ни одного приказа об аресте. Солдат не гоняли сквозь строй. Офицеры день и ночь ожидали решения своей участи, но никто ими не интересовался. Буднично проходили учения, регулярно поступало довольствие, в конюшнях снова стояли боевые кони. Иногда у мятежников появлялась странная мысль, что всё случившееся было во сне: «великое стояние» на Сенатской площади, убийство Милорадовича, падающие от картечи солдаты, кровавый лед Невы… И только свежий могильный холмик на кладбище неподалеку от казарм напоминал о пережитом кошмаре. Погибшего Володю Печерского похоронили с воинскими почестями. В почетном карауле у самодельного гроба, сколоченного солдатами, стояли четверо боевых друзей: Кирилл Репнин, Сергей Шевалдин, Вячеслав Якушев и Александр Криницкий…

Репнин несколько дней жил в полку.