Карнавал обреченных - Людмила Бирюк

Репнин не ответил.

* * *

Во внутренний двор Зимнего дворца, держа на руках семилетнего сына, вышел император Николай I. Выстроенная во дворе рота гвардейцев восторженно приветствовала его.

— Доверяю вам его жизнь, — сказал государь, передавая свое сокровище рослому гренадеру.

— Будьте спокойны, ваше императорское величество! — растроганно ответил старый солдат, принимая ребенка.

— Ура! — кричали гвардейцы.

— Ну что, господа? — хладнокровно обратился Николай к свите генералов. — Пора?

Но тут случилось непредвиденное. Послышался глухой топот. Через дворцовый двор по снегу бежали человек двадцать гусар. Командир, в одном мундире, с саблей наголо, оглядываясь, кричал что-то своему отряду. Это был поручик Печерский.

По плану восстания, принятому на последнем собрании Северного общества, он должен был соединиться с ротой Якубовича, чтобы ворваться в Зимний и арестовать царскую семью. Но ни Якубовича, ни его роты в условленном месте он не нашел и ошибочно принял за них императорских лейб-гвардейцев, стоявших во дворе Зимнего. Только когда его отряд добежал до императора, Печерский понял свою ошибку и остановил гусар.

Царь и поручик стояли друг перед другом, полные ненависти.

— Ваше благородие, это не наши, — тихо сказал Печерскому молодой новобранец из отряда.

— Вижу, — невозмутимо кивнул он.

— Заблудились, поручик? — с издевкой спросил Николай. — Могу подсказать вам дорогу. Если за меня, так направо, если нет, то налево!

— Налево! — крикнул Печерский своим гусарам. — Рассыпаться! Марш!

Гусары побежали по направлению к Сенатской площади. Печерский, прикрывая их, оказался позади. Он не бежал, а шел свободной, уверенной поступью, словно находился не в стане врагов, а в фойе театра.

— Бакланов! — Николай подозвал своего адъютанта и указал на князя.

Тот понял всё без слов. Подняв руку с пистолетом, он, щуря левый глаз, стал выпрямлять локоть и, взяв на мушку Печерского, выстрелил.

Володя вздрогнул и остановился. Его мундир на спине потемнел. Медленно повернувшись, молодой князь взглянул на Бакланова, в руке которого еще дымился пистолет, потом перевел глаза на безучастное, словно высеченное из мрамора лицо Николая.

— За мной выстрел, государь… — отчетливо произнес Володя и замертво упал на снег.

Николай криво усмехнулся.

— Ладно, на том свете расквитаемся.

Несколько гусар повернулись и побежали назад, к своему командиру. Бакланов хотел было остановить их, но Николай махнул рукой:

— Пусть уносят! Недосуг нам с ним возиться.

Подняв на руки убитого командира, гусары унесли его с дворцового двора.

На руках усатого гренадера горько плакал «le petit Sacha»…

* * *

Между тем вокруг Сенатской, окружая бунтовщиков, постепенно стягивались верные государю войска. По Английской набережной неспешно двигались колонны конной гвардии. Они выстраивались перед зданием Сената, лицом к памятнику Петру Великому. На Исаакиевском мосту, сохраняя нейтралитет, стоял Финляндский полк. Присягнувшие Николаю семеновцы заняли Галерную улицу, обе стороны Адмиралтейского канала и Конногвардейский манеж. Кавалергарды закрыли Вознесенский проспект, Гороховую и Невский проспект. Подошел Измайловский полк, загородив выход на Адмиралтейскую площадь, а возле Зимнего дворца расположился Преображенский полк.

Ранние сумерки начали быстро сгущаться. Затянутые в парадную форму, без артиллерии, без кавалерии, лишенные всех физических и моральных опор, солдаты всё-таки оставались неколебимы.

Вдруг Репнин заметил, что императорские войска со стороны Адмиралтейского бульвара пришли в движение. Они расступились на обе стороны, открыв пушки, нацеленные жерлами на Сенатскую площадь. Тотчас толпа народа дрогнула и подалась назад. Послышались крики, началась давка.

Первый залп картечи был направлен выше голов. Второй — в самую середину массы народа, кося и сметая ни в чем не повинных людей. Третий — по мятежным войскам. Солдаты падали целыми рядами, катались по земле в предсмертных мучениях. Из-за облака порохового дыма выскочили конногвардейцы с саблями наголо.

— Гусары, огонь! — скомандовал Шевалдин.

Ружейные выстрелы заставили отступить первые ряды конной гвардии. Но следом мчались другие кавалеристы, рубя и сметая пеший строй мятежников, не успевавших перезаряжать ружья.

— Серж! — сквозь грохот пушек возвысился голос Репнина. — К Неве! Скорее к Неве! Поведем полк по льду к Петропавловской крепости. Если мы займем ее, это будет прекрасная точка опоры, где могут собраться остальные силы. Займем крепость и обратим пушки на дворец!

Сергей удивленно взглянул на него. Неужели это не сон и перед ним его друг, императорский адъютант, всецело преданный монархии? В эти минуты лицо Репнина светилось вдохновением. Таким Сергей помнил его по Смоленску, Бородину, Тарутину… Увлекшись его порывом, Шевалдин приказал полку двигаться к Неве и, спустившись на лед, стал строить гусар в колонну. Но иллюзия победного исхода длилась недолго. С середины Исаакиевского моста вдруг ударило ядро, вырвав из строя три шеренги. Грохнула другая пушка, потом еще и еще… На мосту, где находился «нейтральный» Финляндский полк, была установлена артиллерийская батарея, которая беспрерывно палила по отступающим. Раздался душераздирающий крик:

— Тонем!

Лед трещал и разламывался от ядер, образуя огромные полыньи, в которых барахтались тонущие солдаты. Шевалдин был вынужден повернуть остатки своего полка обратно к берегу и вывел гусар возле Академии художеств.

— Куда же мы теперь? — спрашивали Шевалдина офицеры.

* * *

В казарме конногвардейского полка на солдатской койке умирал генерал Милорадович. Когда из его груди была извлечена пуля, он спросил:

— Ружейная?

— Пистолетная, — ответил врач.

— Слава богу, значит, стрелял не солдат. Какой-нибудь фрачник…

Ему прочитали витиеватое послание царя, в котором тот благодарил генерал-губернатора за верную службу и просил во всем уповать на Господа. Милорадович велел принести перо и бумагу, чтобы собственноручно написать ответ, но глаза и руки уже отказывались служить. Он медленно обвел взглядом склонившихся над ним офицеров.

— Скажите государю, что я прошу отпустить на волю моих крестьян.

Это была последняя просьба Милорадовича.

Когда Николаю сообщили о смерти генерала, он угрюмо кивнул и бросил в сердцах:

— Сам виноват!

Императору хватило получасу артиллерийской пальбы, чтобы подавить восстание. Насладившись сознанием своей победы, он приказал, чтобы к утру на площади и улицах не было ни одного трупа. В Неве было сделано множество прорубей, куда специальная бригада всю ночь впопыхах сбрасывала не только мертвых, но и раненых, и даже просто случайных прохожих, предварительно грабя всё, что было при них. Утром ничто не напоминало о кровавой драме.