Корсары. Легенда о Черном Капитане - Владимир Лещенко

…Еще до того, как ты взял Вера-Крус, Том, – говорил один – высокий и костлявый, с наполовину отрубленным ухом, – и даже до того, как ты захватил тот галеон, твои подвиги широко раскрывали тебе ворота любого паршивого городишки…

– А добыча! – подхватил Том. Ты помнишь какую мы тогда взяли добычу? Сейчас я даже сам себе не верю! Ею нагрузили, кроме « Моржа», еще семь больших судов, захваченных нами в самом порту Вера-Круса, из которого они не посмели выйти – жалкие паршивые трусы! – боясь, что наш фрегат настигнет их в открытом море. Серебром нагрузили целых три корабля!. Наш квартирмейстер – тот венецианец Лоредан, ох парень был догадливый, захватил, среди багажа в тамошнем казначействе большие весы, которые нам очень пригодились… Сколько там всего было, брат! Чистое золото – десять тысяч фунтов! А серебро! Серебра было – ты не поверишь – сорок пять тысяч фунтов и даже больше! Да – больше – почти пятьдесят! Я уже не говорю о кошенили, кампешевом дереве, и об отличном вине, которого мы забрали восемьсот бочек и которое, конечно, мы выпили за здоровье короля Якова!

И ведь не сказать что меня обидели… Мой старый товарищ – капитан Мишель ле Баск, главный человек во всей Флитбусте, заявил этому напыщенному французишке в совете во время дележа, что недостаточно вознаградить меня пятью долями, причитающимися мне по договору; и что он уделит мне еще пять. Так что в день моего выздоровления, – а мы уже тогда две недели как вернулись в Тортугу, – ребята явились ко мне с торжественным визитом и выкатили мне три славных бочонка, полных золота.

Ровным счетом на пятьсот тысяч ливров. Да – я не позволил сжечь тот паршивый городишко – поэтому жители поднесли мне отдельно еще мешочек с такими и драгоценными камнями, каких не было и у его величества нашего короля!

Ну я их раздарил братьям – зачем они мне? Все равно моя Мэри… – да упокоится в мире ее душа – голос старика дрогнул – носила ожерелье из тридцати бриллиантов. Господин д'Ожерон, как только увидел эти бриллианты, так сейчас же предложил мне за них, если я соглашусь их продать, тридцать тысяч монет!

– Бог ты мой! – восторженно повторил собеседник.

Затем он раскрыл рот, как бы собираясь заговорить, но снова его закрыл, ничего не сказав. Том, впрочем, и не ждал ответа. Шамкая, он что-то забормотал…

Затем тяжело поднялся и пошел в хижину, откуда появился с кувшином и двумя кружками.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Давай-ка выпьем за те славные денечки. Это не то вино само собой, которое мы пили в Сан-Хуане и Вера-Крусе – не тот церковный кагорчик – но пойло крепкое – не хуже настоящего рома – да не тех бурых помоев которые нам норовил продать чертов скупердяй Чард, а настоящего – белого или золотистого – которым и губернаторы с адмиралами не брезгуют! Я готов подохнуть, если нам теперь не подобает выпить за нашу молодость и наши старые славные дела!

Он наполнил два стакана до краев.

– Я хочу выпить за все что ты сказал, Том, – за то чтобы ты жил еще долго и за наше здоровье.

За наши отличные корабли… И …за мою Мэри… Если бы не чертов мор, погубивший ее и нашего сына, он бы сейчас годился бы в женихи твоей Жанне…

– Моей дочке… – повторил второй старик, и вдруг расплакался.

Окаменев, стоял Питер опираясь на пальмовый ствол, взирая на двух пьяных плачущих стариков. Он воочию увидел свое будущее – такое же как у них… Он увидел себя – лет через тридцать – если доживет. Сгорбленную хромую развалину; изрубленного, покрытого жуткими шрамами, с выжженным каторжным клеймом… Не нажившего ни кола, ни двора, ни семьи… Вот он бредет по Лондону, после длившихся десятилетиями скитаний и не узнает его… Все розыскные листы давно забыты, никому нет уже дело до него, и нет даже места где можно помереть спокойно… Впрочем – возможен и другой конец…

В первый день, осматривая окрестности Робби, зашел в кустики облегчиться и выскочил оттуда, размахивая руками и вопя как сумасшедший. Сбежавшиеся на крик корсары двинулись вслед за Робби и остановились в молчании на краю заросшей травой поляны. Кресты и грубые надгробья, водруженные над могилами обретших здесь последнее пристанище бывших корсаров, заросли мхом и утопали в зелени. Большинство могил оказались безымянными, но кое-где сохранились надписи, неумело выбитые зубилом на коралле. Питер с трудом разобрал некоторые: