Имею право сходить налево - Григорий Славин

– Сломал, сука-а!! – страшным голосом заглушил Олег суету двора. – Слома-а-ал!

Мы снова бросились к депутату. Ничего сломано, конечно, не было. Просто теперь Олег мог стоять, но не мог ровно ходить.

Решив отдохнуть, мы, пердуны, отошли к заграждению. Был неплохой повод покурить, но мы сами же и наложили вето на курение с 10.00 до 12.00. Пришлось терпеть. За это время Олег оклемался, и хромота его хотя и была заметна, но, если ему по мосту не ходить, а стоять, чуть согнув левую ногу, то на экранах выглядел бы он еще более внушительно.

– Так даже лучше, – сказал самбист Антоныч. – Что там ходить? Стоишь себе, опершись на перила, смотришь. Никакой суеты. Уверенность в себе. Люди это любят.

На часах было четверть двенадцатого, когда у ворот депутата почти при тех же обстоятельствах возникла точно такая же ситуация. Мяч на линии ворот, его нужно только втолкнуть. И любитель динамики миттельшпиля Боровой снова взмахнул своей карающей правой. Решив, видимо, что две бомбы в одну воронку не попадают, член «Единой России» Олег, ковыляя, как Паниковский, бросился в ноги гроссмейстеру. И мы услышали глухой стук. На этот раз звук был похож на звук палки, ударившей подушку. Есть ли необходимость говорить, что мы застыли как пораженные молнией. Этот звук знаком нам, пердунам, с детства. Нет ничего хуже этого звука. После таких цугцвангов продолжать партию невозможно. Гейм овер.

Мы боялись подходить, а гроссмейстер Боровой даже покинул площадь ворот, лишь бы не видеть лица депутата. В голове моей картины менялись как при слайд-показе, причем каждая новая картина была страшнее предыдущей. Ладони сырели от пота, я моргал вразнобой и видел то натюрморт с белоснежной скорлупой на красном мохере, перед которым дико хохотал перепачканный краской Филонов, то с желтком в вангоговском хроме, то мое не имеющее границ воображение рисовало далиевских «Лебедей, отражающихся в слонах». Где вместо лебедей были почему-то – куры.

– Ну, ты как? – присев перед телезвездой, задал стопроцентно риторический вопрос Гриша. Куда уместнее в данный момент прозвучал бы адресованный будущему доктору экономических наук вопрос о разнице между револьверным и рамбурсным кредитами.

Я видел, как деды Кожуховы из 95-й набивают свой «Шевроле» всяким дерьмом – на выходные они уезжают на дачу. Въехала во двор на красном «Порше» телка и снова встала не на свое место. Солнце понемногу нагревалось. Лето продолжало вступать в свои права. Олег не вставал.

Минут через десять, когда мы окружили депутата и стали обсуждать какие-то лилипутские темы, он зашевелился. Мы замолчали. Нащупав в кармане трубку, он ее медленно, словно боялся от этого умереть, вынул. Я подумал, звонит в «Скорую». Ничего похожего. Дождавшись ответа, он сказал свистящим шепотом:

– Сегодня съемка… не получится… Я что-то недомогаю…

Он тогда вывел для меня новый синтаксический оборот, обозначающий невозможность соития с женщиной. На самом деле это так правильно и понятно – «недомогание». Не домогается человек, и все. Ну, не хочет.

Пожалуй, Гриша был прав. Если бы енот сделал с ним то, что с Олегом сделал шахматист Боровой, никакой страстной встречи с женой ему не стоило бы до Нового года даже планировать.

За соседним столиком ворковали две голубки, блондинка и брюнетка. Отправившие на заработки мужей две симпатичные женщины лет двадцати пяти обсуждали что-то тихо, кажется, даже нехотя. И вдруг одна из них расхохоталась. Не знаю почему, но хохочущая женщина – именно хохочущая, а не смеющаяся, – гасит во мне желание заняться с нею любовью. Есть что-то в женском хохоте брутальное, заставляющее тут же назвать ее «госпожой».

Этот неожиданный хохот привел меня в чувство и в тот момент, когда я пришел в себя, почувствовал вдруг что-то необъяснимо неприятное. Очень похоже на то, как если вдруг в вагоне метро оборачиваешься и замечаешь, что на тебя в упор смотрит женщина. Ты вспоминаешь, где видел ее и при каких обстоятельствах, а она уже давно вспомнила и теперь кривит губы и поблескивает глазами. Женская память длиннее мужской. И вот это ощущение беззащитности, как игра в неравных составах, когда не знаешь, что сейчас случится, посетило меня и сейчас, в ресторане. Да только была разница: там, в метро, все не так трагично – можно по лицу схлопотать или на вопрос нарваться: «Ну, и где же твои родители, с которыми ты меня три года назад обещал познакомить?» А здесь было другое, смазанное маслом, которым мы намазали пятки перед отъездом, ощущение, что за нами пришли.

Я резко повернул голову. Был бы поопытнее, то есть общался бы со сказкиными и гюнтерами не раз в четверть века, а ежедневно, так не вертел бы башкой, а спиной рассматривал. Но вот это движение – вцепившись в стол, развернулся – не осталось без внимания не только приятелей, но и тех, кто появился в ресторане только что.

А появились двое. Их я увидел как новых, когда крутанул головой, как филин: мужик лет тридцати пяти и женщина. Он – наркоман, в этом не было у меня никаких сомнений – взгляд остекленевший, губы отвислые. И женщина, крашеная блондинка. Они вошли, и я понял, что ехать нужно было в Кострому.

– Антоныч!

Но прежде чем я поймал в фокус его лицо, раздался хлопок. Словно кто-то ударил палкой по подушке – я теперь уже ветеран боевых действий и могу сказать, что слышал их много раз. Правда, в одном только месте – у супермаркета перед бегством в санаторий.

Бутылка сока на нашем столе разлетелась в сырое крошево. Осколки ударили меня в щеку, как осы, но почувствовал я это, только когда оказался на полу.

А приятель женщины между тем опустошал магазин так быстро, словно куда-то спешил. Центром его внимания были мы четверо и каждый из нас в отдельности. Он стрелял так быстро, словно не мог выбрать, убить всех одним залпом или по очереди, а если по очереди, тогда с кого начать? Щепки, осколки, известь – в потолок ли срикошетило? – кружились рядом с нами, и мы не могли понять, куда нужно бежать. А бежать следовало, и поскорее – блондинка, приятельница идиота с пистолетом, эта пилотесса болида «Ауди», выхватила из сумочки точно такой же, только без прибора для бесшумной стрельбы, и стала помогать другу. Теперь к всеобщему ору, треску и грохоту добавился еще и оглушительный стук, очень похожий на тот, что я слышал, просматривая свои любимые вестерны.

– Господи, нас опять мочат! – заорал Гера.

Девчонки – хохотунья и брюнетка – визжали как угорелые и вместо того, чтобы отвалить от нас подальше, к нам прибились. Проползли, как медсестры под огнем, по полу и оказались среди нас.

– Гюнтер или Сказкин? – проорал я Антонычу.

– А разница есть?!

Опрокинув стол, он скрылся за ним, туда же переметнулись и девочки. Мне не оставалось ничего другого, как опрокинуть свой.

– Однако ведь и уходить как-то надо!.. – стал соображать Гриша.

И в этот момент стрельба прекратилась. Я услышал одновременное клацанье затворов и глухой стук по полу. Если верить фильмам, то парочка меняет магазины в пистолетах.