Благородный Дом. Роман о Гонконге. Книга 2. Рискованная игра - Джеймс Клавелл

– Ничего, сэр. Пойдемте?

– Мне нужно взять для проверки кое-какие документы компании, раз уж я здесь, – сообщил Данросс. – Ждать меня не нужно.

– Очень хорошо. Благодарю вас, Иэн. – Сэр Джеффри вышел вместе с остальными.

Оставшись один, Данросс прошел к другой секции ячеек в соседнем помещении. Вынув связку ключей, он выбрал два в мрачной уверенности, что Джонджона хватит удар, если тот узнает, что у него есть дубликат банковского общего ключа. Замок бесшумно открылся. Таких ячеек, как эта, но под разными номерами, у Благородного Дома имелось с десяток. В ячейке хранились пачки американских стодолларовых купюр, старые купчие и документы. Сверху лежал заряженный автоматический пистолет.

Душа Данросса была не на месте: он терпеть не мог оружие, как не выносил и «Каргу» Струан, хотя восхищался ею. В своих написанных перед смертью, в 1917 году, и составлявших часть ее последней воли и завещания «Наставлениях тайбаням», которые лежали в сейфе тайбаня, она излагала дополнительные правила. Одно из них гласило, что тайбань всегда должен иметь значительные, нигде не учтенные суммы наличными для своих личных нужд; второе требовало постоянно держать наготове в потайных местах по крайней мере четыре заряженных пистолета. Она писала:

Оружие я не выношу, но знаю, что оно может пригодиться. Накануне Михайлова дня^[93] в 1916 году, когда я была слаба и плохо себя чувствовала, мой внук Келли О’Горман, третий тайбань (лишь номинально), посчитав, что я уже при смерти, заставил меня встать с постели и пойти к сейфу в Большом Доме, чтобы взять для него печатку Благородного Дома – и передать ему абсолютную власть как тайбаню. Вместо этого я взяла пистолет, спрятанный в сейфе, и выстрелила в него. Через два дня он умер. Я человек богобоязненный, ненавижу оружие и насилие, но Келли стал как бешеный пес, а долг тайбаня – защищать право наследования. Я ничуть не жалею о его смерти. Ты, читающий эти строки, помни: родственники жаждут власти, как и все остальные. Без страха используй любые средства, чтобы защитить наследие Дирка Струана…

По щеке скатилась капля пота. Данросс вспомнил, как у него волосы встали дыбом при первом знакомстве с ее наставлениями в ту ночь, когда он сделался тайбанем. Он всегда считал, что кузен Келли – старший сын Розы, последней дочери «Карги», – умер во время одной из больших эпидемий холеры, которые постоянно захлестывали Азию.

Писала она и о других чудовищных вещах:

В 1894 году, самом ужасном из всех, мне принесли вторую из половинок монет Жэнь-гуа. В тот год в Гонконг пришла чума, бубонная чума. Наши язычники-китайцы умирали десятками тысяч. Такие же страшные потери несли и мы сами. Чума не щадила ни бедняков, ни богачей: двоюродная сестра Ханна с тремя детьми, двое детей и пятеро внуков Чэнь-чэня.

Предание гласило, что бубонную чуму разносит ветер. Другие считали, что это кара Господня и что она поднимается откуда-то из земли, как малярия, смертоносный «плохой воздух»^[94] Хэппи-Вэлли. И тут случилось чудо! Двое японских ученых-медиков, которых мы выписали в Гонконг, доктора Витасато и Аояма, выделили бациллы чумы и доказали, что болезнь эту переносят вши и крысы и что от проклятия можно избавиться навсегда, если извести крыс и наладить санитарию.

Вонючим гнойником, перенаселенным рассадником крыс и всех болезней был мозолящий глаза склон Тайпиншань, которым владеет Гордон – Гордон Чэнь, сын моего возлюбленного тайбаня. Там всегда селилось большинство наших язычников. Несмотря на все увещевания, приказы и настояния властей, суеверные обитатели Тайпиншаня ни во что не верили и ничего не делали для облегчения своей участи, хотя смерть косила и косила их. Даже Гордон, теперь уже беззубый старик, не мог ничего сделать. Он рвал на себе волосы, потому что терял арендную плату, и берег силы для четырех молодых женщин у себя дома.

В конце лета, когда стояла невыносимая вонь, когда количество смертей росло с каждым днем и казалось, что колония обречена, я приказала поджечь ночью Тайпиншань, весь склон этого кошмарно провонявшего холма. Кое-кто из его обитателей погиб в огне, и это остается на моей совести, но без очистительного пожара колония вымерла бы, чума унесла бы еще сотни тысяч жизней. Я предала Тайпиншань огню, но тем самым сохранила верность Гонконгу. Я сохранила верность Завещанию. И выполнила просьбу того, кто предъявил вторую половинку монеты.

Двадцатого апреля человек по имени Цзян Утá представил эту половинку моему дорогому юному кузену Дирку Данроссу, четвертому тайбаню, который принес ее мне, потому что не знал тайны монет. Я послала за Цзяном, который говорил по-английски. Услуга, о которой он просил, заключалась в следующем: немедленно предоставить убежище и помощь молодому, получившему образование на Западе революционеру по имени Сунь Ятсен; помочь ему деньгами; использовать все наши возможности, чтобы способствовать ему до самой его смерти в борьбе за свержение чуждой Китаю маньчжурской династии.

Поддерживать любого революционера, выступающего против правящей в Китае династии, с которой нас связывали прочные отношения и от которой во многом зависела наша торговля и наши доходы, было против моих принципов и, по всей видимости, против интересов Дома. Я сказала, что не буду помогать в свержении императора. Но Цзян Ута сказал: «Это услуга, которую испрашивают у Благородного Дома».

И услуга была оказана.

С величайшим риском я предоставила деньги и защиту. Мой любимый Дирк Данросс тайно переправил доктора Суня из Кантона в колонию, а оттуда – за границу, в Америку. Я хотела, чтобы доктор Сунь отправился в Англию вместе с юным Дирком, который с приливом уходил в плавание. Тот был капитаном на нашем пароходе «Закатное облако». Как раз на той неделе я намеревалась передать Дирку власть как настоящему тайбаню, но он сказал: «Нет, только когда вернусь». Но он так и не вернулся. Вместе со всей командой пропал где-то в Индийском океане. О, как ужасна моя потеря, наша потеря!

Но смерть – часть нашей жизни, и нам, живущим, нужно выполнять свой долг. Я еще не знаю, кому передам власть. Я должна была передать ее Дирку Данроссу, которого назвали так в честь деда. Его сыновья слишком молоды, никто из Куперов не годится, ни один из де Виллей – тоже, Дэглиш – куда ни шло, никто из Мак-Струанов не готов. Еще один приемлемый кандидат – Аластэр Струан, но в нем есть слабина, которая идет от Робба Струана.

Могу признаться тебе, будущий тайбань, что смертельно устала. Но я пока не готова умереть. Молю Бога, чтобы у меня достало сил еще на несколько лет. Никто не готов достойно продолжать дело моего любимого Дирка Струана, ни в моей линии, ни в его. А ведь еще нужно пережить эту Великую войну, перестроить Дом, переоснастить наш торговый флот: он чуть ли не весь – уже тридцать судов – потоплен германскими подводными лодками.

Не выполнена до конца и услуга по второй монете. Этого доктора Сунь Ятсена мы должны и будем поддерживать, пока он не умрет, и таким образом сохраним нашу репутацию в Азии…