Россия и русские в современном мире - Наталия Нарочницкая

Очевидная битва вокруг места России и русских в мировой истории, события на Балканах, усиление не только геополитического, но и очевидного духовного давления уже на некоммунистическую Россию не оставляют сомнений, что осуществление глобальных проектов вокруг Православия и России как исторического явления, начавшееся в начале двадцатого столетия под флагом марксизма, продолжается в его конце под новыми лозунгами.

Сегодня Россию заталкивают в геополитическую резервацию. Это крах не Ялты и Потсдама – такие потери можно было преодолеть через одно-два десятилетия через новую систему сдержек и противовесов. Это крушение всей русской истории. Это и есть цена за место в мировой олигархии московско-петербургской элиты, не смеющей даже возражать Западу в его задаче века – уничтожении российского великодержавия и русской исторической личности во всех их геполитических и духовных определениях. Российский же либерал, как прежде, отвергает русский исторический и духовный опыт, соединив в себе сегодня преклонение перед Европой – со стороны петербургской России XVIII в., презрение и ненависть к русскому и православному – от раннего большевизма, с уже не наивным, а воинствующим невежеством во всем, что за пределами «исторического материализма» эпохи застоя. Равнодушие образованного слоя любых политических красок к смыслу мировой истории, месту в ней русского народа – главное свойство современного западничества.

Но в свое время самобытная русская общественная мысль, как заметил Н.А.Бердяев, пробудилась на проблеме историософической. «Она глубоко задумалась над тем, что замыслил Творец о России, что есть Россия и какова ее судьба». В духовном поиске всего Х!Х в. западничество даже у крайних либералов и социалистов не было самоотрицанием, оно было стороной русской общественной мысли. Даже авторитетнейший для нынешних западников русский философ Владимир Соловьев объяснял свой призыв к единению Европы и России идеей вселенского христианства, «по происхождению же и значению своему стоящей выше всяких местных противуположностей.».

Ни левые западники, стремившиеся облагодетельствовать русских и славян европейским социализмом, ни В.Соловьев не оправдались в своих построениях всемирного братства труда или вселенского единения христианского мира под эгидой Папства. Исторический материал ХХ в. слишком красноречив – революции и социальный эксперимент, стоившие славянам, как и предсказывал Достоевский, 100 млн. голов и краха великой державы, геноцид сербов в Хорватии с благословения Ватикана. Неумолимый судия – история подтвердила предвидения Н.Н.Страхова, полемизировавшего с В.Соловьевым по книге Н.Данилевского «Россия и Европа». Эти оценки звучат назидательно и сегодня.

В своем «Последнем ответе Вл. Соловьеву» Страхов с горечью пишет о российских западниках, которые превосходят в своей неприязни к отечеству европейцев, которых «с детства пугали донскими казаками и которым Россия является в мифическом образе неодолимого могущества и самого глухого варварства». Страхов недоумевает, «почему мы за Европу боимся, а за Россию у нас нет ни малейшего страха. Когда Данилевский говорил о грядущей борьбе между двумя типами, то он именно разумел, что Европа пойдет нашествием еще более грозным и единодушным. Перед взором Данилевского в будущем миллионы европейцев с их удивительными ружьями и пушками двигались на равнины Славянства. Он видел в будущем, что его славянам предстоят такие испытания., перед которыми ничто Бородинская битва и севастопольский погром.»

Но сегодняшнее посткоммунистическое западничество, все так же ничтоже сумняшеся, полностью отвергает русский исторический и духовный опыт. В самой России оно, далекое от каких-либо идеалов вообще, презирает национальное и религиозное наследие и пронизано духом смердяковщины – «я всю Россию ненавижу-с.». Это западничество, увы, не только на низовом уровне, поражает убогостью запросов. Всеобщий «скотский материализм» – разительный контраст тому глубокому отвращению, которое испытал западник XIX в. А.И. Герцен к пошлому и сытому европейскому бюргеру, которого он с ужасом распознал в каждом из своих идейных учителей – социалистов Европы.