Остров. Обезьяна и сущность. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Креонт, моей жене он брат, отправился на консультацию к оракулу. Когда вернется он – чего я жду уж скоро, – нам станут ведомы веления небес и их желанья.

– Что небеса распорядятся выполнить, – уточнил грудной бас.

– Неужели люди тогда были настолько глупы? – спросила Мэри Сароджини сквозь смех зрителей.

– Настолько и еще глупее, – заверил ее Уилл.

На фонограф поставили пластинку с «Похоронным маршем» из «Саула»^[76].

Слева направо через просцениум медленно проследовала процессия одетых в черное могильщиков, несших накрытые тряпками гробы. Кукла за куклой, и как только вся группа исчезла за правой кулисой, из левой показалась другая. Процессия действительно казалась бесконечной, а гробы бессчетными.

– Мертвец, – констатировал Эдип, глядя на шествие. – Еще мертвец. Еще и еще.

– Их надо проучить, – вмешался бас. – Внушить им добродетель!

Эдип продолжал:

Солдатский гроб и шлюхи гроб, младенца, что как камень хладен И отнят от груди, его вскормившей. И юноша глядит, объятый ужасом, Но взгляд отводит он от черного распухшего лица той, что алкала Поцелуев и ласк его еще совсем недавно на лунным светом залитой постели. Они мертвы теперь, всех смерть взяла, как скоро и могильщиков самих Сведет со света, приговорены они, хотя пока несут умерших к кипарисов Роще, где трупами заполнен целый ров, готовый новых жертв принять, И потому так сдержанны шаги, так неохотно ноги их несут к могиле братской, В которой средь зловонья и им самим лежать под тем же лунным светом.

Пока он декламировал свой монолог, на сцене появились еще две куклы, молодой человек и девушка, одетые по самой нарядной паланской моде, шедшие навстречу черной похоронной процессии. Потом они, взявшись за руки, встали по центру ее или чуть левее середины сцены.

– Но между тем мы сами, – сказал юноша, когда Эдип умолк.

Уйдем в сады другие от абсурда, царящего здесь Среди смертных ритуалов, нас жизнь зовет от гнили разложенья И омертвевшей плоти, здесь царящих, К другой извечной Сути Мирозданья.

– А как же Я? – вмешался растерянный грудной бас. – Вы забываете, что Я здесь воплощаю Вещей Порядок.

Нескончаемое шествие с гробами к братской могиле продолжалось. Но вдруг «Похоронный марш» оборвался посреди музыкальной фразы. Он уступил место одной низкой ноте, которую протяжно издавали туба и контрабас. Молодой человек шагнул вперед, подняв руку.

– Вслушайтесь в гуденье, которое сопровождает бремя траура по мертвым.

В унисон с невидимыми инструментами могильщики начали скандировать:

– Смерть, смерть, смерть, смерть…

– Но жизнь себя не сводит лишь к одной унылой ноте, – провозгласил юноша.

– Жизнь, – подхватила девушка, – умеет петь и весело, и грустно.

– А ваше неумолчное гуденье смерти лишь делает богаче жизни гаммы.

– Богаче жизни гаммы, – повторил молодой человек.

И тут же тенор и сопрано разразились роскошными вокальными арабесками на фоне все еще тянувшегося загробного низкого гудения. А потом оно и вокализы постепенно затихли, перейдя в полную тишину. Процессия иссякла, а юноша и девушка удалились в самый край сцены, где предались обмену нежнейшими поцелуями.

Но снова грянули трубы, и выглядевший тучным в пурпурной тунике явился Креонт прямиком из Дельф после свидания с оракулом. В следующие несколько минут диалоги велись исключительно на паланском языке, и Мэри Сароджини пришлось взять на себя функции переводчицы:

– Эдип спрашивает, что сказал оракул. А второй отвечает: он объяснил все происшедшее как вину одного человека, убившего старого царя, правившего до Эдипа. Его так и не разоблачили. Он по-прежнему живет себе преспокойно в Фивах, и смертельный вирус, убивающий без разбору, был ниспослан Богом как наказание. Вот о чем узнал Креонт. Я не поняла, зачем наказывать ни в чем не повинных людей, но такова, говорит он, была божья воля. И вирус не прекратит свирепствовать, пока они не найдут человека, убившего старого царя, и не изгонят его из Фив. А Эдип, конечно, заявляет, что сделает все возможное, чтобы схватить злодея и избавиться от него.

Выйдя в центр сцены, юноша начал декламировать на этот раз снова по-английски:

Пути Господни неисповедимы, но внятна речь его, И ясен смысл, хотя нельзя понять всего. Вещает он, что Грех принес на вас напасть. Очиститесь, коль уронили честь, и смойте грязь.

Пока аудитория продолжала бурно реагировать на его слова, причем почти откровенной насмешкой над происходившим, еще одна похоронная процессия вышла из-за кулисы и медленно пересекла сцену.

– Каруна, – произнесла девушка. – Сострадание. Увы, мучения глупцов так же реальны, как и всякие мучения.

Почувствовав прикосновение к своей руке, Уилл повернулся и увидел перед собой красивое, но угрюмое лицо юного Муругана.

– Я повсюду разыскивал вас, – сказал он злобно, словно Уилл нарочно прятался от него, чтобы вывести из себя. А говорил он так громко, что многие головы повернулись в их сторону и раздались призывы соблюдать тишину. – Вас не было у доктора Роберта, вас не было у Сузилы, – продолжал упрекать его юнец, игнорируя протесты других зрителей спектакля.

– Тише! Тише…

– Тише! – раздался громовой бас с облака. – Странные вещи творятся, – добавил недовольный голос, – когда Бог не слышит самого себя.

– Браво, браво! – Уилл присоединил свою хвалу к общему веселью публики.

Он поднялся и направился к выходу. Муруган и Мэри Сароджини следовали за ним.

– Разве вам не хотелось досмотреть до конца? – спросила Мэри Сароджини и повернулась к Муругану. – А ты мог бы немного и подождать, – сказала она с упреком.

– Не суй свой нос в чужие дела, – грубо ответил Муруган.

Уилл положил ладонь на плечо девочки.

– К счастью, твой рассказ о том, чем все кончится, был столь подробным и ясным, – сказал он, – что мне не нужно видеть его самому. И разумеется, – добавил он с иронией, – желания Его Высочества для всех нас – закон.

Муруган достал конверт из кармана, видимо, той самой белой шелковой пижамы, которая так очаровала маленькую медсестру, и подал его Уиллу.

– От моей матери, – заявил он. – Весьма срочно.

– Как вкусно пахнет письмо! – заметила Мэри Сароджини, вдохнув богатую ауру сандалового дерева, исходившую от эпистолы Рани.

Уилл развернул три листа небесно-голубой бумаги с тиснением вверху в виде пяти золотых лотосов и царственной короны. Как много выделений в тексте! Какое невиданное количество заглавных букв! Он начал читать.