Защитник. Рука закона - Ларри Нивен

Мертвые лежали рядами под стеклом. Давным-давно, когда в мире имелось больше места, эти, наиболее древние, покоились каждый в своем отдельном гробу с двойными стенками. Теперь они были уложены плечом к плечу, примерно в хронологическом порядке, лицом вверх. Их черты ясно различались сквозь тридцатисантиметровый слой жидкого азота, зажатого между двумя толстыми полосами стекла.

В некоторых участках этого здания усопшие были одеты в парадные костюмы по моде двенадцати различных эпох. В двух длинных цистернах на следующем этаже покойники были приукрашены низкотемпературной косметикой, а иногда еще и замазкой телесного цвета, чтобы прикрыть раны. Странная традиция. Она продержалась только до половины прошлого века. В конце концов, эти усопшие планировали когда-нибудь вернуться к жизни. Повреждения тела должны быть легко заметны глазу.

С этими дело так и обстояло.

Все они происходили из конца двадцатого века. Выглядели они ужасно. Некоторых, оказавшихся жертвами катастроф, спасти явно не представлялось возможным, но, согласно своим завещаниям, они тем не менее попали в морозильники. Каждого покойника снабдили табличкой, перечислявшей все, что в его мозге и остальном теле не соответствовало норме. Шрифт, древний и архаичный, читался с трудом.

Изувеченные, изношенные, опустошенные болезнями, все они выглядели терпеливо-покорными. Их волосы, медленно распадаясь, лежали вокруг голов толстыми серыми полумесяцами.

— Люди прозвали их мерзлявчиками^[11], замороженными мертвецами. А еще Homo snapiens^[12]. Можете представить, что произойдет, если кого-нибудь из них уронить.

Мистер Рестарик не улыбался. Эти люди находились на его попечении, и он серьезно относился к своему делу. Его глаза смотрели не на меня, а скорее сквозь меня. Какие-то детали его одежды отстали от моды лет на десять, другие — на пятьдесят. Он сам, казалось, постепенно теряется в прошлом.

— Здесь их у нас более шести тысяч. Думаете, мы их когда-нибудь оживим? — спросил он.

Я был из АРМ, поэтому в его представлении я теоретически мог знать.

— А вы сами как считаете?

— Иногда я размышляю над этим. — Рестарик посмотрел вниз. — Конечно, если оживлять, то не этого, Харрисона Кона. Взгляните, он весь вывернут наизнанку. И не вон ту, с наполовину снесенным лицом. Если ее оживить, она будет растительным существом. Но более поздние выглядят не так уж плохо. Дело в том, что до тысяча девятьсот восемьдесят девятого года врачи могли замораживать только клинически мертвых.

— В этом не просматривается смысл. Почему?

— Иначе их обвинили бы в убийстве. Хотя на самом деле они спасали жизни. — Он сердито передернул плечами. — Иногда они останавливали сердце пациента, а затем снова запускали его, чтобы соблюсти формальности.

Да уж, куда как разумно. Я не осмелился рассмеяться вслух.

— А как насчет него? — указал я пальцем.

То был поджарый мужчина лет сорока пяти, вполне здоровый на вид, без типичных следов, оставленных смертью или увечьями. Длинное худое лицо все еще сохраняло повелительное выражение, несмотря на почти закрытые глубоко посаженные глаза. За слегка раздвинутыми губами виднелись зубы, выпрямленные на древний манер скобками.

Мистер Рестарик глянул на табличку:

— Левитикус Хэйл, тысяча девятьсот девяносто первый. О да. Хэйл был параноиком. Должно быть, он стал первым замороженным по этой причине. И они угадали правильно. Оживив, мы смогли бы его вылечить.

— Если бы оживили.

— Такое удавалось.

— Конечно. Мы потеряли только одного из трех. Он, наверное, и сам рискнул бы при таких шансах. Впрочем, он ведь сумасшедший.

Я окинул взглядом ряды длинных азотных танков с двойными стенками, заполнивших огромное гулкое помещение. И это был только верхний этаж. Склеп Вечности углублялся в не подверженное землетрясениям скальное основание на десять этажей.

— Говорите, шесть тысяч? Но ведь Склеп Вечности был рассчитан на десять тысяч, не так ли?

Он кивнул: