Спин - Роберт Чарльз Уилсон

— Численность популяций животных сохраняется почти на одном уровне, будь то лисы Аляски или обезьяны-ревуны Белиза. Их численность изменяют внешние факторы, такие как суровая зима или появление врагов, но при прочих равных условиях число животных примерно постоянно.

Далее Ван перешёл к виду, без излишней скромности называющему себя разумным, использующему искусственные инструменты. Что происходит в этом случае? В той же системе координат я изобразил для Ины ещё одну кривую, взмывающую круто вверх, асимптотически стремящуюся к оси ординат.

— В этом случае, — пояснил я, — население — мы можем использовать для его обозначения термин «народ», — итак, в этом случае народ учится использовать инструменты, развивает навыки, изобретает новые инструменты. Люди не просто бьют камнем о камень, высекая искру или обтёсывая этот камень, но и учат тому же себе подобных, распределяют труд, осваивают экономику. Они добывают больше пищи, численность населения увеличивается. Крупные сообщества людей вырабатывают новые навыки, возделывают земли, разводят животных. Письменность позволяет не только более эффективно передавать знания современникам, но и сохранять достижения прежних поколений, «консервировать» сведения.

— Значит, кривая стремится вверх всё круче, пока мы все не утонем сами в себе.

— Вовсе не обязательно. Существуют и факторы, отклоняющие кривую вправо. Рост благосостояния и развитие технологий побуждают ни в чём не нуждающихся, по-настоящему разумных людей, которым ничто не угрожает, ограничивать воспроизводство. Наука, техника, технология и культура способствуют этому самоограничению, кривая «горизонтализируется», по выражению Вана.

Ибу Ина подняла на меня взгляд:

— Тогда в чём проблема вашего графика? Где перенаселение, мор и голод?

— К сожалению, на нашей планете «горизонтализирующие» факторы работают недостаточно эффективно. И мы семимильными шагами стремимся к самоудушению, к граничному состоянию.

— К граничному состоянию?

Ещё одна кривая. Эта загогулина похожа на латинскую букву S курсивного шрифта с плоской макушкой. Над ней я нанёс на график две прямые, параллельные горизонтальной оси; одна из них (обозначенная буквой А) намного выше кривой, другая (обозначенная буквой В) — пересекающая её взлёт.

— Ну, жду пояснений, — подбодрила меня ибу Ина.

— Эти линии означают предел выживаемости, «предел прочности» планеты, определяемый наличием обрабатываемой земли, резервами топлива и сырья, чистой воды и свежего воздуха. Диаграмма показывает разницу между успешным разумным видом и видом-неудачником. Вид, не вылезший за положенный ему предел, обладает потенциалом для продолжения существования при прочих равных условиях. Ему открыты те возможности, о которых мечтали утописты-визионеры: исследование галактик, манипуляция пространством и временем…

— Грандиозно…

— Однако не для нас. Наше положение куда хуже. Вид, не успевший стабилизироваться до достижения предела выживаемости, по всей вероятности, обречён. Голод и эпидемии, технологические и экологические катастрофы, умирающая планета, истощённая цивилизацией идиотов.

— Прелестно. Значит, мы идиоты. Это вам Ван поведал?

— Ну, может быть, всё и не так мрачно, но близко к этому. И для Земли, и для Марса. Мы уже принялись влезать в зону предела. И гипотетики вмешались как раз перед тем, как мы там увязли окончательно.

— Но почему они вмешались? Чего они от нас ожидают?

На этот вопрос у народа Вана ответа не оказалось. Как и у землян.

Хотя Джейсон Лоутон всё же нашёл кое-что вроде ответа.

Но я пока что не был готов об этом говорить.

* * *

Ина зевнула, и я стёр свои пыльные графики с пола. Ина выключила лампу. Остались наши «ночники» — дежурные фонари ангара. Всеми наружными шумами повелевали какие-то монотонные набатные удары колокола.

— Бом, бом… — размеренно произнесла Ина, растянувшись на воняющем плесенью «матрасе» из сложенных коробок, и добавила, несколько изменив ритм и интонацию: — Тик-так. Я помню, как тикали старые механические часы, Тайлер, а вы?

— У нас были на кухне, у матери.

— У времени много лиц. Временем мы измеряем жизнь, месяцами и годами. Большое время стирает горы и создаёт звёзды. А сколько случается между двумя ударами сердца! Трудно жить в таких разных масштабах времени, они разрывают тебя. Проще забыть, что ты жил в этих разных временах.

Клацанье громадного метронома снаружи продолжалось.

— Вы рассуждаете, как будто живёте в четвёртом возрасте, Ина.

В полумраке я различил, что она слегка улыбнулась:

— Полагаю, мне одной жизни достаточно.

* * *

Утром мы проснулись от нового звука. Громадная стальная гармошка ворот отъехала в сторону, в ангар ворвался дневной свет, а за ним и Джала, выкликающий наши имена.

Я выскочил из конторки кладовщика, кинулся вниз по гулкой железной лестнице. Джала уже одолел половину пути до конторки, за ним медленно шагала Диана.

Подбежав ближе, я выдохнул её имя.

Она попыталась улыбнуться, но трудно улыбаться, когда челюсти крепко стиснуты. Лицо Дианы показалось мне совершенно белым, она прижимала к телу повыше бедра что-то вроде большого тампона. Одежда Дианы в пятнах живого красного цвета — кровь, с ужасом понял я.