Плод воображения - Андрей Дашков

Казимир Могилевич сидел в комнате для переговоров принадлежавшей ему галереи «Потерянный город» и в десятый или двадцатый раз смотрел снятое камерой мобильного телефона видео, на котором его благоверная садилась в автобус. С вещами. В больших темных очках, закрывавших половину лица, и с волосами, убранными под платок. В компании мужчин и женщин разного возраста, среди которых он не заметил общих знакомых.

Несмотря на очки и платок, Казимир без труда узнал жену. Не по лицу и даже не по фигуре. Как ни горько было это сознавать, она — в общем-то красивая стройная женщина — сразу выделялась в любой толпе какими-то пугливыми кроличьими движениями, словно постоянно сомневалась в своем праве на существование. Это была слабость, робость, это были комплексы, с которыми он тщетно боролся несколько лет всевозможными способами (да, порой напоминавшими шоковую терапию — но что делать, если мягкость и ласка не помогали?). Вот и сейчас взгляд Могилевича безошибочно выхватил ее из очереди придурков, согласившихся принять участие в кретинском проекте, что само по себе немало говорило об их уровне самореализации и самооценки, — ее, столь сильно огорчавшую его и, всё равно, столь обожаемую…

Порой он удивлялся, как у него поднималась на нее рука. Но стоило вспомнить эту ее абсолютную сомнамбулическую замкнутость, непроницаемую погруженность в себя, в свои бесконечно далекие от него грезы, отрешенность во время секса — гораздо более раздражающую, чем равнодушие старой проститутки, — и становилось ясно, почему она доводила его до бешенства, до забвения приличий, до потери рассудка, и вызывала желание любой ценой добраться до сердцевины, где уже нет непорочности, а лишь одно кровоточащее мясо, услышать стон если не наслаждения, то хотя бы боли…

Он перевел взгляд с экрана на единственную картину в комнате, висевшую на стене прямо перед ним. Это был портрет Лизы «ню», написанный с нее после долгих и бесполезных уговоров. Наконец Казимир тайком сфотографировал ее обнаженной во время сна, а потом заплатил огромные деньги одному очень хорошему художнику за согласие писать с фотографии. На подобное тот не соглашался никогда прежде (и, насколько было известно Могилевичу, никогда после), но Казимир умел делать художникам предложения, от которых невозможно отказаться. Нет-нет, он не подкладывал им в кровати отрезанные головы скаковых жеребцов… но рано или поздно добивался своего. Не обязательно ведь связываться с жеребцами, верно?

Так он и сделался счастливым обладателем картины без подписи, которая очень скоро стала ему едва ли не дороже многих полотен из личной коллекции — а там было на что посмотреть, уж поверьте. Чтобы о «неприличном» портрете не узнала Лиза, он был вынужден держать «Спящую обнаженную» в галерее, дав художнику клятвенные заверения, что она не будет продана при его жизни и что никто никогда не узнает об авторстве. Могилевич не нарушал своих обещаний — в его бизнесе это было залогом долгой и безбедной жизни.

Даже во сне она не позволяла себе никаких вольностей. Вроде бы застигнутая в бессознательном состоянии, в отсутствие самоконтроля и в полном одиночестве, она и в свои тридцать, после семи лет брака, выглядела трепетной девственницей, выпускницей пансиона для благородных девиц, падавших в обморок от поцелуя в щечку, — девственницей, которая будто лишь по недоразумению оказалась облаченной в ночную рубашку-невидимку. Но как же она была нежна, красива, невинна, беззащитна! У Казимира болезненно сжималось сердце при мысли о том, сколько раз он держал в объятиях это светлое чудо, сколько раз пытался добиться от нее каких-нибудь проявлений ответной любви, желаний, требований, хоть чего-нибудь, кроме рабской покорности, — а теперь мог потерять безвозвратно.

Но почему безвозвратно? Разве она способна довести начатое дело до конца? Разве она могла самостоятельно выжить, не говоря уже о том, чтобы прожить более или менее продолжительное время без заботы и опеки? Нет, она нуждалась в непрерывной защите от грубого мира, не знающего пощады к тепличным растениям. Казимир не понимал, как она вообще решилась покинуть свое обставленное антикварной мебелью гнездышко, где всё было к ее услугам. Он даже не верил в ее побег, пока его аналитик не принес ему скачанное с «трубы» видео. Могилевич заподозрил наличие любовника. Или любовницы — чем черт не шутит. Иногда ему казалось, что в этом и заключается разгадка всех проблем: малютка Лиза была создана для другой, несравненно более тонкой, чем двуполая, сапфической любви. Впрочем, никаких подтверждений или доказательств у него не было… и, скорее всего, быть не могло. Зато у него была интуиция и огромное желание вернуть потерянную красоту.