Механический хэппи-лэнд - Рэй Брэдбери

– Тысяча, не больше.

– Значит, мы ничтожное меньшинство. А два миллиона марсиан, очевидно, заслуживают празднества в такую ночь, как эта. Они объявили всепланетные народные гуляния! Позакрывали школы и все такое. Провозгласили День Великого Фейерверка. Всякие хлопушки-шутихи.

Они вышли посидеть на балконе каменного дома, покурить.

– Наверняка это случится не сегодня вечером, – улыбаясь, сказал Чарли, у которого на верхней губе проступили капельки пота.

– Не будем обманывать себя, – сказал Уолт, доставая свою трубку.

– Мой ребенок сейчас носится по городу и вопит вместе с марсианскими ребятишками в гуще большого торжества. Он и сам почти марсианин. Это случится сегодня, и точка.

– Интересно, как с нами поступят марсиане?

Уолт пожал плечами:

– Никак. Что они сейчас переживают, боже мой! Не прикладывая рук, не притрагиваясь к Фейерверку, марсианин может любоваться Спектаклем. Думаю, они оставят нас в покое из чистого любопытства. Еще бы – ошметки цивилизации, которая сама себе подожгла хвост, так сказать.

Билл медленно выпустил дымок.

– У меня отец живет в Лейк-Блафф, штат Иллинойс. Боже, как он ненавидел коммунистов!

– В самом деле? – усмехнулся Чарли. – Летом тысяча девятьсот восьмидесятого года я трижды проезжал через Лейк-Блафф. Мне было двенадцать.

– Надо же, – сказал Билл.

Они сидели в темноте с тлеющими сигаретами. Шарканье бегущих ног, возгласы, хохот стали доноситься все громче. Играла карнавальная музыка, со свистом рвались петарды. Чем больше сгущались тени на улицах, тем чаще мерцали огоньки свечей в наклонных каменных домах.

– Они лезут на крыши, чтобы получше разглядеть спектакль, – тихо сказал Билл. – Некоторые поднимаются на холмы. Знатный будет у них вечерок. Можно устроить пикничок с закусками, посидеть на вершине холма, дождаться большого представления и, может, позаниматься любовью. Красота!

– Дивный вечер. Вы бывали летом в Чикаго? – вдруг спросил Чарли. – Такая жара. Я думал, окочурюсь.

Все огни в городе погасли. На притихших холмах люди устремили взоры к небу.

– Странно, – сказал Билл. – Я только что вспомнил Центральную школу в Меллин-тауне, штат Висконсин. Сколько лет о ней не вспоминал. У нас была училка, старая дева по имени Ларриби и… – Он сделал паузу, пригубил вина и не стал продолжать.

По лестнице, задыхаясь, взбежал сын Уолта.

– Уже пора? – Он плюхнулся на папино колено.

– Разве ты не будешь проводить вечер с деревенскими мальчишками? – спросил Уолт.

– Нет. Я останусь с тобой, – сказал Джо. – Ведь ты родился в Нью-Йорке, – объяснил он.

– Спасибо, – сказал Уолт.

– Кто затеял сегодняшнее представление, фейерверки, папа?

– Кабы знать!

На востоке взошла зеленая звезда.

Внизу, по городу пробежал гул.

– Это Земля там, в небе, папа? Расскажешь мне про декорации и фейерверки?

– Их строили много людей, на них ушла куча денег и времени.

– Сколько времени?

– Лет пятьдесят.

– У-у, как долго!

Уолт обнимал сына, и ночной ветер медленно и трепетно поднимался по переулкам.

– Я ничего не вижу, – сказал Джо.

– Тихо, – прошептал отец. Они затаили дыхание.

Земля отчетливо зеленела в небесах.

– Черт, – сказал Чарли. – Это ложная тревога. Откупорю-ка я еще бутылку и… – он начал привставать.

Небо разорвалось.

– Вон! – вскричал Билл.

Они отпрянули, когда небо обожгло их белизной.

Объятая пламенем, Земля бурно разрасталась вдвое, вчетверо. Огонь беззвучно отогнал тьму. Подобно гигантскому красно-зеленому сполоху. Воздетые кверху лица на холмах, в окнах домов, на крышах, в долинах, на речных берегах, и длинных каналах, и мертвых морях. В глазах троих наблюдателей на мгновение вспыхнул белый огонь.

Свечение угасло.

На холмах раздался всеобщий гул ликования, бой барабанов, крики. Джо повернулся к отцу:

– И это все?

Трое мужчин сжимали неприкуренные сигареты в обвисших руках.

– Это все, – сказал Уолт, смежив веки. – Представление окончено.

– А когда будет повтор? – полюбопытствовал Джо.

Уолт резко поднялся.

– Вот ключ от погреба. Сбегай вниз и принеси четыре бутылки вина. Молодчина.

Они сидели, не проронив ни слова, на холодном балконе до тех пор, пока мальчик не принес бутылки из погреба.