Остров. Обезьяна и сущность. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Виджайя остановил машину.

– Развлекайтесь, – напутствовал он детей, повыпрыгивавших наружу. – Заставьте их плясать и кривляться.

С громкими криками Том Кришна и Мэри Сароджини сбежали вниз к своим друзьям.

– А теперь вам предстоит перейти к более серьезным аспектам образовательного процесса. – Виджайя направил джип на дорожку, которая вела к школьному зданию. – Я оставлю машину здесь и дойду до Станции пешком. Когда удовлетворите свое любопытство, попросите кого-нибудь отвезти вас домой.

Он выключил зажигание и передал ключ Уиллу.

В своем кабинете директор школы миссис Нарайан разговаривала через стол с седовласым мужчиной, у которого было удлиненной формы печальное с виду лицо, похожее на складчатую и морщинистую морду английской гончей.

– Мистер Чандра Менон, – объяснил Виджайя, покончив с официальными представлениями, – наш заместитель министра образования.

– Который периодически является к нам с инспекциями, – добавила директриса.

– И который относится исключительно одобрительно к тому, что видит, – продолжил сам заместитель министра с вежливым полупоклоном в сторону миссис Нарайан.

Виджайя извинился.

– Мне нужно возвращаться к своей работе, – сказал он и направился к двери.

– Вас особенно интересуют именно вопросы образования? – спросил мистер Менон.

– Да, но в силу моего особенного в них невежества, чтобы было понятнее, – пояснил Уилл. – Меня просто взрастили, но настоящего школьного образования я так и не получил. Вот почему особо хочется взглянуть, как это происходит в действительности.

– В таком случае вы оказались в самом подходящем месте, – заверил его чиновник. – Нью-Ротамстед – одна из лучших наших школ.

– И каков же ваш критерий при оценке школы? – спросил Уилл.

– Успех.

– В чем? В получении выпускниками бесплатных стипендий для продолжения образования? В их готовности к работе? В степени подчиненности местным категорическим императивам?

– Все это несомненно, – сказал мистер Менон. – Но фундаментальный вопрос состоит в предназначении наших мальчиков и девочек.

Уилл пожал плечами:

– Ответ во многом зависит от того, где вам выпало счастье родиться. Для чего, к примеру, предназначены мальчики и девочки в Америке? Ответ: чтобы стать массовыми потребителями. А следствиями массового потребления становятся средства массовой информации, массированные рекламные кампании, а также массовые заменители опиума: телевидение, транквилизаторы, позитивное мышление и сигареты. А теперь, когда до массового потребления дорвалась и Европа, каково станет предназначение ее девочек и мальчиков? Массовое потребление, как и в Америке. Россия предлагает другой ответ. Мальчики и девочки предназначены для усиления мощи государства. Вот откуда у них столько талантливых инженеров и ученых, не говоря уже о пятидесяти готовых к бою дивизиях, оснащенных всем, – от танков до водородных бомб и ракет дальнего радиуса действия. В Китае то же самое, но только в еще более широких масштабах. Зачем там нужны мальчики и девочки? Они нужны как пушечное мясо, промышленное мясо, сельскохозяйственное мясо или мясо для строительства дорог. Словом, Восток есть Восток, а Запад есть Запад – на сегодняшний день. Но ситуация может измениться двумя возможными путями. Либо Запад настолько испугается Востока, что перестанет считать своих мальчиков и девочек всего лишь массовыми потребителями и решит сделать их пушечным мясом и опорой государства. Либо же Восток окажется слишком слаб под давлением голодных до товаров масс, которым больше нравится западный образ жизни, и сменит свою политику, дав возможность мальчикам и девочкам избрать своим предназначением массовое потребление. Но это дело будущего. А на сегодняшний день эти два ответа на ваш вопрос остаются взаимоисключающими.

– Но оба этих ответа, – сказал мистер Менон, – разительно отличаются от нашего. В чем предназначение мальчиков и девочек Палы? Не в массовом потреблении и не в усилении государства. Конечно, государство должно существовать, и в нем должны удовлетворяться потребности каждого. Это безусловно. Только при таких условиях мальчики и девочки вообще получают возможность узнать свое истинное предназначение. Только при таких условиях мы можем влиять на это.

– Так в чем же состоит их истинное предназначение?

– В самореализации, в становлении как полноценных человеческих личностей.

Уилл закивал.

– «Заметки о том, Что есть Что», – заметил он. – Стань тем, кто ты есть на самом деле.

– Старый Раджа, – возразил на это мистер Менон, – имел в виду главным образом, каковы люди, если смотреть за пределы черт индивидуальности. Нас, конечно же, тоже это интересует. Но наша главная задача дать элементарное образование, а элементарное образование как раз обязано принимать в расчет индивидуальности во всем разнообразии их проявлений, размеров, темпераментов, способностей и недостатков. Индивидуальности во всем их сложном единстве – это уже предмет заботы высшей школы. Но начинается все в раннем детстве с хорошо поставленного начального образования.

– Начинается, как я понимаю, – сказал Уилл, – с первого приобщения к средству мокша?

– Стало быть, вы уже слышали о мокше?

– Я даже наблюдал его в действии.

– Доктор Роберт, – пояснила директор школы, – пригласил вчера нашего гостя посетить процедуру инициации.

– Которая произвела на меня глубочайшее впечатление, – добавил Уилл. – Когда я задумываюсь о своем религиозном обучении…

Он оставил фразу красноречиво незавершенной.

– Так вот, о чем я и говорил, – продолжил мистер Менон, – наши дети сейчас получают как бы два вида образования. Они постепенно готовятся к дальнейшему приобщению к сложному трансцендентному единству с другими чувствующими и мыслящими существами, но в то же время на занятиях в классах психологии и физиологии познают, что любой из нас обладает своим уникальным строением. Что каждый хоть чем-то, но отличается от другого, себе подобного.

– Когда я ходил в школу, – сказал Уилл, – учителя изо всех сил старались стереть подобные различия или в лучшем случае залепить трещины пластырем из навязчивых идеалов поздней Викторианской эпохи – сделать из нас образованных, но непременно играющих в футбол англиканцев. Но расскажите же мне, как вы используете тот факт, что один человек не похож на другого.

– Для начала, – сказал мистер Менон, – мы выявляем и оцениваем различия. Определяем, кем и чем является тот или иной ребенок с точки зрения анатомии, биохимии и психологии. Что главенствует в его органической иерархии: пищеварительный тракт, мускулы или нервная система? Как далеко он расположен от трех полярных крайностей? Насколько гармонична или дисгармонична в нем смесь важнейших компонентов – как умственных, так и физических? Как велика в нем прирожденная склонность доминировать над другими, или общаться на равных, или замыкаться в своем внутреннем мирке? Как протекают у него процессы мышления, восприятия и запоминания? Насколько развито у него пространственное воображение? Умеет ли он видеть и подмечать детали? Нравится ему работать в большей степени с образами, со словами, с тем и с другим или ни с тем и ни с другим? Как близко к поверхности лежит его способность к сочинительству? Видит ли он мир таким, каким видели его в детстве поэты Вордсворт или Трахерн? И если да, то как поступить, чтобы эти дарования и таланты не потерялись, не выцвели от ровного света повседневности и серых будней? А в более частых случаях – как нам дать ребенку образование на концептуальном уровне, не уничтожив его способностей к интенсивному, но не выражаемому в словах переживанию и опыту? Как примирить и соединить в единое целое аналитический ум и дар фантазии? И существуют еще десятки других вопросов, которые нам следует задать себе, чтобы получить ответы. Самый простой пример. Получает ли данный ребенок все необходимые ему витамины вместе с обычной едой? Или же он страдает их хроническим дефицитом, который, если его вовремя не распознать и не излечить, понизит его жизнестойкость, затуманит его мировоззрение, ухудшит настроение, заставит во всем видеть только негативную сторону, скучать, а в конечном счете толкнет на глупый или дурной поступок? А что у него с уровнем сахара в крови? Правильно ли он дышит? Какова его осанка? Верно ли положение его тела во время работы, учебы или игры? И опять-таки: к чему он питает особые наклонности – к музыке, к математике, к сочинительству, к меткой наблюдательности, к логическому мышлению и анализу или же к необузданным фантазиям по поводу увиденного? Наконец, насколько внушаемым человеком он станет, когда вырастет? Почти все дети легко поддаются гипнозу. Так легко, что четверых из каждых пяти можно без труда повергнуть в состояние сомнамбулизма. У взрослых пропорция обратная. Четверых из пяти никакими силами не погрузить в гипнотический сон. Поэтому нам надо знать, кто те двадцать детей из ста, которые, повзрослев, останутся подвержены внушаемости.