Исправленная летопись. Книга 2. Тайны митрополита - Михаил Ремер

В ту ночь пурга как-то разыгралась, да такая, что хоть и конец света сам пришел! Завывая, ветер зло носился между домами, вырывая ставни, грохоча полураскрытыми дверьми да в конце концов разбиваясь на миллион мелких снежинок о колокольню. Да вздрагивали, отзываясь легким гулом под куполом, колокола Ивана Калиты[106]. Впрочем, этого урагану вскоре оказалось мало. Как следует раззадорившись, ветрище попытался пошевелить язык улья[107], однако тщательно закрепленный Слободаном, тот даже не пошевелился. Завывая от ярости, ветер ринулся в атаку, и неизвестно, какая беда случилась бы, если бы Калита не отстроил Архангельский собор Кремля в камне[108]. Впрочем, даже такая конструкция и та сотрясалась, когда особенно резкий порыв со всего маху врезался в мощные каменные стены. Поняв, что просто так не сладить, ветер утроив натиск, принялся бушевать, срывая крыши с домов и с протяжным воем швыряя их на непокорную конструкцию. Одну, другую третью. Вот уже, не выдержав такого напора, от вибраций балка треснула, колокол удерживавшая. Еще несколько мощных порывов – и та, не сдюжив, переломилась пополам, обронив бронзовый исполин. Тяжко охнув, тот сорвался и, круша перекрытия, рухнул вниз, накрыв собой почуявшего беду Феофана. На том непогода, словно бы успокоившись, и отпустила, оставив после себя изрядно потрепанную Москву, груду металлических черепков да схороненного под ними диакона.

– Быть беде! – собрав паству, глаголил Киприан. – Знак дурной да нам предостережение: коли мечи против Орды не поднимем, так и расколотому быть княжеству Московскому, как колоколу сему да Феофану! – сотрясая одним из черепков, увещевал тот. – Моим словам не верить можете, да знакам свыше слепой только не следует! – указывая на зияющую в потолке дыру, продолжал владыка. – Наказание с небес падет на головы грешных за робость и страх.

– Может, другой знак, – задумчиво почесал бороду подоспевший Булыцкий. Весть о знамении живо по Москве разлетелась, да так, что и князья уже подошли и воеводы. – Может, добрый? – как бы невзначай сделав шаг, перекрывая дорогу не отошедшему еще с хмеля Дмитрию Ивановичу.

– Поди, Никола, от греха! – окликнул его сзади князь.

– А? – изобразив на лице удивление, развернулся Булыцкий, но так, чтобы не дать митрополиту и князю увидеть друг друга.

– Ты чего вздумал о себе?! – затрясся в гневе Донской, да так, что преподавателю аж не по себе стало, да, честно сказать, желание появилось в сторону отойти; разбирайтесь, мол, меж собой сами, а меня не замайте.

– Вот тебе, князь, бронза да мое толкование, – пересилив себя, да стараясь говорить так, чтобы оба услыхали его. – Калита колокол тот забрал в знак того, что признает Тверь власть Москвы.

– Ну. – Обалдев от такого поворота, князь немного успокоился.

– Признать да смириться – дела разные. Вон князь-то Тверской, Мишка, сколько раз мечи против тебя поднимал, а? До тех пор колокол и висел. А как крест поцеловал тебе Михаил Иванович на верность, да княжича отдал на обучение, так и оборвался он. Так, видать, на то и знамение, что защита тебе да помощь в начинаниях твоих, – склонившись в поклоне, закончил пожилой человек.

– Поясни-ка, – прищурившись, потребовал Дмитрий Иванович.

– Чего несешь, чужеродец? – насупившись, прошипел владыка.

– Вот тебе, князь, бронза для пушек! Вот! Раньше о бедах да о радостях лишь упреждал он, а теперь ворогам смерть слать будет! Против ордынцев гнев свой обратит праведный!

– Не бывать такому, – взвился Киприан, – колокола чтобы освященные на дела мирские, а паче военные, переплавлять! Грех!

– Дай мне, Никола, пушек. По весне ох как пригодятся, – глядя в упор на собеседника, негромко, но твердо распорядился князь.