Судьба и другие аттракционы - Дмитрий Раскин

— Мне кажется, лучше остановиться, — испугался Арбов.

— Я из небытия?!.

Повисла пауза.

— Сказать так — продолжил Борис Арбов, — поставить точку. А что, глубокомысленно и весьма эффектно… Мало что понял в смысле, истине, сути… В истине, смысле, сути бытия… Пробавлялся банальностями. Теперь мне смысл небытия подавай?.. Но о бытии я хотя бы знал, что это благо!

Арбов обнял отца.

— Смотреть ужасающие, а потом преисполненные гармонии и света картинки перед порогом, — отец Арбова освобождается от объятий. — Не смотреть после. Какой в этом смысл? Какая здесь истина? Ужас страшнее, чем в Реальности. Гармония и свет вообще несоизмеримы с реальными — с теми, что иногда даны, даются нам в жизни и жизнью. Эта истина освобождает тебя или же издевается над тобой… лишает надежды, лазейки, даже щелочки маленькой саму реальность?

— Лучше всё-таки знать, — еле слышно сказал Арбов.

— То, что вначале ужас, а потом свет — это что, победа? Твоя? Бытия? Небытия? Или же просто специфика нейрохимической реакции в угасающем мозге? А там, за порогом, после ?.. Я всегда считал, что нет тайны, нет вообще ничего, и не может быть. Но отсутствие оказалось настолько несоразмерно тебе и душе, так немыслимо глубоко, что… — хватает Арбова за плечо. — А я вот не знаю, что! Отсутствие несоизмеримо глубже всего, что есть, всего, что будет — нам не представить. Вот в чем дело. А не в том даже, что Небытие неимоверно больше Бытия. Бытие камуфляж, понимаешь?!

Арбов пытался успокоить его объятием. Отец тоже обнимает его.

— И только вернувшись оттуда , — говорит отец Арбова, — сейчас вот только вдруг понял. Главное — глубина. Глубина чего — это уже подробности.

— Если в самом деле такая глубина, если столько отсутствия и Ничто, значит, бытие безосновно, ведь так? Так?! — Арбов спрашивает, закликает отца, будто от него зависит здесь. — Пусть безосновность, ладно? Ни величия, ни разрешения, снятия всех неразрешимых противоречий, ни истины, ни цели — пусть безосновность только. Это значит, что бытие, свобода и мы сами — не фикция, не наша дурная фантазия, не сон. И пусть Небытие сколько угодно превосходит бытие, что нам тогда до этого!

— Не для моих мозгов это, Сёма, — говорит отец Арбова. — Надо было вернуть оттуда кого-нибудь поумнее. А ведь мне скоро уже обратно. Обратно. — Борис Арбов будто пробует на вкус слово. — Это называется по-другому. Мне во второй раз придется умирать.

Арбов прижимает отца к себе. Они стоят так щека к щеке.

— Ты знаешь, Сема, мало-помалу я начинаю поучать тебя по жизни. Тебя всегда бесили мои советы, нотации. Потому, наверное, что ты сын, я отец. К тому же этот мой зуд советовать — в этом и мое самодовольство и…

— Папа, какие тебе еще нужны доказательства собственной реальности?

— Вот ты сейчас остришь, я демонстрирую способность к самоиронии, а ближе… к концу мы устанем друг от друга, будем выжаты, измочалены, как у нас всегда бывало. И сама, — он опять ищет слово, — экстремальность ситуации «воскрешения» ничего не изменит.

— Это такая бесконечность, да? Разумеется, дурная. Она именно меня всегда и возмущала. То есть получается, я боролся не с тобой, папа, а с бесконечностью? Но любовь… почему любовь ничего почти-что не меняет здесь? Почему ничего не может?

— Она утяжеляет, Сёма. Всё становится здесь зануднее, может, даже бездарнее, когда любовь.

— Но она есть. И слава Богу.

— У меня всё же есть одно преимущество перед тобой, Сёма. Я лучше переношу собственную бездарность. Особенно сейчас.

— Просто отцовская любовь великодушнее и терпеливее сыновней. Но это нехитрое знание вот как-то не следует из моего собственного отцовского опыта.